Разговаривала с Евгением Михайловичем студентка СПбГУКИ Варламова Мария.

Расскажите немного о себе и том, как начиналась Ваша творческая жизнь.
Думаю, у меня вся жизнь творческая. Родился я в Ленинграде. Детство прошло с бабушкой в селе Брейтово Ярославской области. Мой дедушка был купцом. Жили мы на месте его бывшего имения в маленьком доме, оставшимся после национализации советской властью собственности. Большой дом был отдан под сельсовет. В школу я пошел уже в Ленинграде.

Учились ли Вы в художественной школе?
Я учился в простой школе, а сразу после ее окончания поступил в Ленинградское мореходное училище. Был штурманом, помощником капитана. Прошел две навигации, после чего еще и отслужил в армии. Затем стал интересоваться искусством, поступил на вечернее отделение ЛХУ им. Серова и к службе во флоте уже не вернулся. Эту тягу к искусству можно считать неслучайной, поскольку среди моей родни были незаурядные люди, имевшие непосредственное отношение к творчеству. Старший двоюродный брат был художником, звали его Борис Смирнов. После войны он с отличием окончил Монументальное училище. А родной брат моего прадеда был передвижником.

Творчество каких художников оказало влияние на становление Вашего художественного метода? Можете ли Вы назвать кого-нибудь своим учителем, наставником?
Учителей было много. В художественном училище им. В. Серова преподавал небезызвестный М. А. Гольдин, который был близким другом брата. Он и повлиял на формирование моего художественного вкуса. Также моим другом и первым учителем абстрактного искусства был Николай Сычев. В свое время я прошел увлечение всем: начиная от импрессионизма и заканчивая авангардом. Были и эпохальные встречи. Например, со Смирновым-Русецким, учеником Рериха, с которым впоследствии мы стали очень близкими друзьями и соратниками. Хотя в то время ему было уже за 80, а мне не было и 40.

Кого-либо из художников России или Запада Вы можете назвать наиболее значимыми?
Мне нравятся разные художники. Некоторые из них в свою очередь определенным образом повлияли на мое творчество: это и К. Малевич, и Кандинский. С именем Н. К. Рериха очень многое связано. Поэтому моя первая персональная выставка проходила именно в музее Рериха. Ну и вообще я занимаюсь русским космизмом уже давно. И, как Вы понимаете, Николай Константинович имеет к этому непосредственное отношение.

В 1903–1904 годах Рерих вместе со своей супругой совершил путешествие по древнерусским городам. Результатом поездки явилась живописная серия из девяноста полотен. А у Вас были когда-либо подобные проекты?
Да, у меня был цикл, который так и назывался: «Дорогами Рериха».

Вы проделали тот же путь?
Ну да. Хотя и с некоторыми отступлениями, потому что Рерих куда-то не мог попасть в то время. Возможно, из-за дорог. Ведь передвижение было ранее несколько иным — на какой-нибудь двуколочке. Ну и пристрастия сыграли свою роль. К примеру, Рерих не был в Александро-Свирском монастыре. А я туда езжу с 1987 года, иногда и не один раз в год. Это примерно с того же самого времени, как образовалась «Пушкинская».

До Пушкинской, 10 у Вас была какая-нибудь мастерская?
Да, государственная. Одно время я был главным художником объединения «Сокол». Создал экспериментально-художественную мастерскую, которая занималась рекламой, проектированием интерьеров в сфере бытового обслуживания. И, поскольку Николаев И. С. (директор этого объединения) мне всячески помогал, там проводились закрытые выставки, которые условно назывались «квартирные». Одна из них была в здании объединения «Сокол», но КГБ закрыло ее в течение часа. Тем не менее человек мне этот помогал, опекал. И эта мастерская на Дзержинского, 28 (сейчас улица называется Гороховая) была в свое время неким центром, где мы собирались, говорили про искусство, обсуждали какие-то планы.

Это был широкий круг людей?
Ну, назовем это товариществом. У нас было Товарищество экспериментального изобразительного искусства. И, в основном, это те художники, которые объединились вокруг «Пятой четверти». Эту группу мы создали вместе с Сергеем Ковальским.

Вы ведь также являетесь основателем группы «семи»?
Да, вместе с В. Воиновым. Вы знаете, она организовалась очень странно: не по каким-то таким стилистическим пристрастиям, но скорее по дружеским. А началось все с того, что один из искусствоведов просто предложил сделать выставку и первоначально отобрал состав художников, который был впоследствии скорректирован. Ее размещение планировалось в выставочном зале Дирекции областных музеев, что на Литейном, 57. Но при открытии этой выставки возникли определенные сложности, поскольку для подобного мероприятия требовалось разрешение обкома партии. В то время это была довольно серьезная структура, тем более Литейный считался музейным выставочным залом, и авангардистов было пускать туда нехорошо. Мы до последнего дня не знали, откроется выставка или нет. Когда же пришла так называемая комиссия, которая состояла из членов областного комитета культуры, обкома партии и КГБ, человек, который первоначально предлагал эту выставку, настолько испугался, что вышел и сказал: «Вы знаете, Дирекция выставочного зала музея никакого отношения к этой выставке не имеет». На что засмеялись все, включая директора. Однако этот человек тут же куда-то исчез. Тем не менее выставка открылась и имела большой успех. По нашим сведениям, это была первая выставка в официальных музейных залах «неформальных» художников.

Расскажите, пожалуйста, о создании Музея нонконформистского искусства. Как вообще возник такой проект?
На самом деле проект возник давно. Мы еще в Товариществе с Сергеем Ковальским мечтали организовать какое-то место, где будут выставляться картины. Первоначально мы их показывали на Гороховой. Там у меня скапливалось большое количество работ от выставок, потому как не все художники имели место, где хранить картины. Сергей тоже их собирал. С появлением «П-10» стало возможным накопление некого фонда. Потом это все объединилось, и получился Музей нонконформистского искусства. Ну, это так, коротко. В действительности все было не так просто.

Можете вспомнить какие-нибудь яркие, забавные случаи, которые произошли с Вами на Пушкинской, 10?
Ой, забавных историй было много разных. Я думаю, они происходят и до сих пор. Если говорить о новой «Пушкинской», то, когда мы впервые пришли с Сергеем в отремонтированное здание, оно было огромным. Нам казалось, что вот теперь нам места хватит. Сейчас нам места не хватает. Коллекцию показывать практически негде, она находится в запасниках. Мы вынуждены проводить выставки только тех художников, которые относятся непосредственно к современному искусству и к движению нонконформистского искусства. Первоначальное счастье потихоньку уходило. А так… было все. В первые годы мы вообще двери не закрывали. Здесь была Лиговка, ходили разные люди…

Как Вы считаете, есть принципиальная разница между такими творческими союзами как ЛОСХ, «СК», ТСХ?
Сообщество художников «П-10» («СК»), создавалось самими же художниками, потому что они въехали в дом. То есть это их дом. Впоследствии они самоорганизовались в некую структуру. Однако важно понимать, что процесс шел изнутри. Можно сказать, в несколько домашней атмосфере. Союзы имели в основе иной принцип: они создавались для организации некой структуры для художников, и мастерские там практически отсутствовали. А у «П-10» все-таки сорок с лишним студий. Конечно, когда мы переезжали, были большие проблемы — кто займет эти мастерские. В то время наше Товарищество насчитывало около 100 членов, и, разумеется, было невозможно предоставить студии всем. Поэтому мы решили распределить их по результатам довольно жесткого конкурса.

Вы поддерживаете связь с другими художниками?
Конечно. Вокруг «П-10» же много художников. Сейчас в Товарищество входит, наверное, членов 300. Наш союз можно даже назвать международной организацией, поскольку он объединяет не только художников России, но всего мира. Например, у нас есть художники и датчане, и финны, и американцы, и французы. Но вступить в наш союз гораздо сложнее, чем в любой другой.

А какие требования?
Художник должен сделать персональную выставку в стенах «П-10». Только после этого он имеет право стать членом нашего Товарищества. Это довольно тяжело, потому как здесь принимаются работы только музейного уровня.

Как Вы оцениваете культурную и общественную значимость деятельности арт-центра «П-10»?
В свое время арт-центр «П-10» был единственным арт-центром в России, который постоянно работал. Даже в Москве такого не было. Сейчас там, конечно, стали появляться подобные центры, но на принципиально иной основе, поскольку в Москве очень много денег. А мы все создавали на собственные средства, сами все содержали. Этот центр был единственным в России. Да и в мире, пожалуй, тоже, потому как европейские и, скажем, американские аналоги немного другие.

Они финансируются за счет государства?
Они поддерживаются за счет государственных дотаций и местных бюджетов. Там люди даже зарплату получают от муниципальных образований.

А у вас нет меценатов, покровителей?
Ну, у нас есть разные знакомые, друзья, которые нам помогают. Второй год, как мы получаем субсидии от губернатора В. И. Матвиенко, которая признала, что «-10» является неотъемлемым брендом Санкт-Петербурга — на уровне Эрмитажа и Русского музея. Нам стали выделять небольшие денежные средства, но, опять-таки, не на содержание, а на проекты, которые мы создаем.

Давайте перейдем непосредственно к Вашему творчеству. В каком жанре Вы более всего любите работать?
Я думаю, что к современному искусству не совсем применимо понятие «жанра». Современный художник работает по-разному. Сейчас все это очень размыто. Нет, ну есть там художники-реалисты, которые пишут пейзажи, портреты до сих пор. Я делаю все. А вообще пишу пространство, которое меня окружает.

Какие сюжеты Вы чаще всего выбираете?
Я не выбираю сюжеты. Это они выбирают меня. Ей-богу, само получается.

Расскажите о Ваших концепциях «саморазвивающийся квадрат» и «геометрия пространства».
Ну, об этом можно прочитать в манифестах. Говорить об этом в двух словах было бы неправильно, потому как следует рассматривать их в том порядке и в том контексте, в котором они написаны. Манифесты — вещь очень короткая. И последовательность слов здесь очень важна. Это как в стихах, знаете: если из них убрать хотя бы одно слово, то уже нет поэзии, так же и в манифесте.
По поводу «саморазвивающегося квадрата». Вы знаете, Казимир Малевич создал квадрат в искусстве как некую пластическую форму. Многие искусствоведы полагают, что этим поставлена точка, а я считаю, что К. Малевич своим квадратом принес новое пластическое решение для современного искусства. Это начало. Начало нового пластического искусства, поэтому я чисто геометрическим путем проработал, как развивается квадрат. Если продлить все его плоскости, то он превращается в крест. Крест в искривленном пространстве трансформируется путем продления граней в шар (гипотеза искривленных пространств у Лобачевского). То есть получается своеобразная объемлющая структура, которая из квадрата (а Вы знаете, что квадрат — это самое древнее изображение Земли) переходит в шар. Если провести диагонали в квадрате, найти его центр и начать его вращать, то получится круг. Таким образом, все само собой объясняется: что такое квадрат, «саморазвивающийся квадрат» и почему он в свое время стал шаром.

В 1980–1982 годах Вы занимались росписью православных храмов в Псковской области. Что способствовало принятию такого решения?
Вы знаете, я всегда интересовался русской историей, религией и знал ее довольно хорошо. По сути, я художник религиозный. Все, что я делаю, независимо от объектов, композиций, графики, инсталляции, основано на религиозном опыте.

То есть можно сказать, что для Вас это был не эксперимент, а скорее духовный опыт?
Эксперимент чисто творческий, основанный на духовном опыте. Потому как одно время я вообще хотел посвятить себя церкви и был рукоположен в сан дьякона.

Когда Вам предстояло расписывать храмы, Вы как-то себя к этому готовили?
Ну, внутренне, конечно, готовил.

Все-таки икона и искусство авангарда как-то…
Очень близки.

Близки?
Конечно. Авангард 20–30-х годов фактически заменил всю иконопись, которая была. Там каноны одни и те же. В иконе, не в церковном искусстве. Икона — это иномир, изображение иного мира. Необходимо пройти определенный обряд послушания, для того чтобы понять, что это не просто доска с ковчегом, это не просто проресь, не просто сюжет. Это все намного серьезней. Русский авангард к этому шел немножко другим путем, вот и все. Но стремился он именно к понятию иномира.

По моему глубокому убеждению, каждый художник является философом, а как Вы считаете?
Если есть некие изречения, написанные художником слова, то, наверное, за этим что-то стоит. Стоит некая позиция. Если есть позиция, значит, за ней мы подразумеваем размышления о мире. А вообще, каждый человек в какой-то степени философ, потому что, рождаясь, мы начинаем размышлять. Ведь каждый по-своему мир видит и ощущает. Даже не вполне образованные люди также думают о Вечности, о Боге.

А Вы когда-нибудь увлекались какими-либо восточными философскими учениями, практиками?..
Конечно, а как же.

Чем именно?
Все прошел: даосизм, буддизм. Очень люблю и Лао-цзы, и Елену Петровну Блаватскую. Одно время даже занимался йогой. Что же касается медитации, то для меня таковой является написание картин. Это такая же духовная практика. Как говорит одна моя знакомая: «Картина художника — открытая книга о нем».

А что именно Вас заинтересовало в восточной философии? Какие мысли Вам близки?
Все просто: восточная философия очень близка русскому космизму. Она неопределенна, неконкретна, более размыта. Если взять даосизм и попробовать дать определение «дао», то одна из его характеристик — ничто. Можно даже сказать, если Вы произносите «дао», значит дао нет… У меня есть манифест. «Дорога» называется. Он основан на дао, потому как дорога — это путь. А что такое дорога, путь? Это всегда познание, всегда впереди что-то неизведанное, преодоление чего-то. У дороги нет предела. И у дао нет предела. У «саморазвивающегося квадрата» нет предела.

А Вы были в Индии, на Тибете?
Вы знаете, вот не был я в Индии и на Тибете. Несколько раз пытался туда поехать, но каждый раз меня что-то останавливало: либо я заболевал, либо еще что-то. Зато русский север меня принимает. У меня своя Шамбала. Но находится она на севере. Знаете, было такое место, Гиперборея называется?

Да.
Про меня сняли в Карелии небольшой фильм. Там была выставка «В пространстве русского Севера». Она проходила в Петрозаводске в Музее изобразительных искусств. А потом я студентам рассказывал про «русскую Шамбалу», Гиперборею, откуда человечество пришло.

Как Вы определяете понятие «Шамбала»? Существует ли она как конкретное место?
Для кого-то она может существовать конкретно, а для кого-то — нет. Все зависит от готовности людей к восприятию этого. Есть такой замечательный русский философ, Юрий Линник, профессор университета города Петрозаводск в Карелии. Он космист и в одной своей книге написал, что, возможно, это падшие ангелы, которые трудятся на Земле для всего человечества. На Востоке есть такое выражение: «Учитель приходит к каждому в жизни, и горе тому ученику, который его не узнает».

Вы упомянули, что были знакомы с учеником Рериха.
Да, с Борисом Алексеевичем. Была такая группа «Амаравелла». В Индии есть одноименный город, название которого переводится с санскрита как «ростки бессмертия».

Очень поэтичное название.
Да. А-а-а. «Аум». Как «аминь»… Борис Алексеевич был для меня событием. Скажем, как для Н. К. Рериха знакомство с Махатмами. Наша встреча также была знаковой. Хотя, наверно, вполне ожидаемой.

Над каким произведением Вы сейчас работаете?
Сейчас я работаю над произведением, которое называется «Музей нонконформистского искусства».

Это Ваш очередной проект?
Да, это мой проект, над которым я работаю вот уже десять лет. Это большая картина, которую я пишу на протяжении многих лет.

Как Вы считаете, чем актуально Ваше творчество для современного зрителя?
Я вообще не люблю термин «актуальное искусство», потому что к нему сейчас относят инсталляцию и все то, что сделано не кисточкой. Я считаю, что искусство актуальным быть не может. Оно не актуально в настоящем, но становится таковым позже. Если бы художники не предвидели то, что будет впереди, человечество развивалось бы по-другому. Как говорил Казимир Малевич: «Мое искусство не принадлежит исключительно одной земле».

Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Это мой дом. Других эквивалентов я подобрать не могу.