Интервью брала студентка СПбГУКИ Варламова Мария.

Расскажите сначала о том, как начиналась Ваша творческая жизнь.
Первые пробы пера были еще в детстве. Прочитав очередную книгу, я решил написать свою, которая начиналась так: «Пожилая женщина тридцати лет…» и т. д. Моя мать упала от смеха. Думаю, комментарии излишни. Потом мне понравился роман Роллана, и я переписал от руки его небольшую книжку «Жизнь Бетховена». В школе стали появляться стихи.

А сколько Вам тогда было лет?
Четырнадцать лет. Я начал учиться в Ленинграде в 44 году, а закончил в Пензе в 54-м. Это было раздельное обучение. Замечательная вещь. Всю жизнь я к этому привязан. Девочки отдельно, мальчики отдельно. У нас преподавалось военное дело, спорт. Чему обучали девочек, я не знаю. Наверно, чему-то полезному. Школа была довольно-таки жесткая. Учителя были бывшие военные, отставники. Мать всего трижды была в школе: первые два раза, когда меня исключали из школы за поведение, а третий — когда вручали аттестат зрелости. Спортом много занимался. Мне нравилось гранаты бросать. Учебные, конечно.

Физически были крепким человеком?
Да, абсолютно. Не знаю, как я столько болячек пережил. Меня, видно, Богоматерь проносила над пропастями. Моя мать была человеком святым. Она воспитывала сурово и, если я падал, только говорила: «Встань и иди». У меня это на всю жизнь осталось — чтобы ни случилось, надо встать и идти. Первая публикация состоялась в 1955 году в одной из газет. А когда был еще в школе, мы с матерью понесли стихотворения в библиотеку имени Белинского. Как я уже говорил, я оканчивал школу в Пензе, там, где Белинского выгнали за неудачи по русской словесности, кстати говоря. Он обозлился и стал великим критиком. Мы сказали, что откуда-то выписали стихи и не знаем, кто автор. Библиотекарша подумала, посмотрела и сказала, что очень похоже на Лермонтова. Потом уже началась всякая проза.
Кстати, из Библиотечного института меня исключили за поведение, порочащее его высокое звание. И как выгнали! Мы впятером пошли сдаваться в военкомат. Тогда назревал конфликт между Англией и Египтом. Сказали, что хотим в армию — защищать Интернационал, на что нам ответили, что мы будем им армию разлагать. На самом деле, там уже знали, что мы шли по 57-й, 58-й. Тогда был действительно энтузиазм: «Долой англичан! Да здравствуют египтяне!»

За что Вас исключили из института? С чем это было связано?
Это было связано с антисоветской подпольной организацией. Возможно, Вы слышали про «пименовские дела». Дважды я проходил по этим делам, равно как и Пименов, Орловский, Вайль.

За что Вас привлекли к этому делу?
Мы выпускали самиздатский рукописный журнал «Ересь». Первый раз на Пименова обратили внимание еще в институте. У него нашли рукопись. Решили, что человек странный, и дали ее на рецензию психопатологу, и тот вынес свою резолюцию — типичный бред шизофреника. А переписана была поэма Горького «Человек». Хоть это и не самая известная его работа, но все же можно было как-то догадаться.

Можете ли Вы назвать автора, который повлиял на формирование, становление Вашего творчества?
Их довольно-таки много: это и Дж. Лондон, и Э. Хемингуэй, и Бунин с Чеховым, Грин, Джойс…

А из поэтов кто Вам ближе?
Блок, прежде всего. Это объясняется несколькими причинами: во-первых, своей непонятностью, а во-вторых, своей величиной. Есть такой забавный случай из биографии Блока: в 1905 году, по-моему, на Большую Пушкарскую пришел к нему один поэт. Надо сказать, что в России начала прошлого столетия каждый пятый писал стихи. Так вот, этот поэт сказал Блоку: «Вы мне мешаете жить». На что тот ответил очень просто: «Ну и что, а мне Толстой мешает жить».
Есенин мне близок в меньшей степени, разве что по молодости. А Маяковский — напротив, очень близок, но как революционер. Я считаю, что два революционера совершили в поэзии переворот: Пушкин и Маяковский.

Как Вы оказались на Пушкинской, 10?
Во время олимпиады, проходившей в 80 году, я оказался с собакой далеко за городом, на Чудском озере. Там пес подхватил олимпийку, и спасти его, к сожаленью, не удалось. Я очень переживал — это был любимый пес. Очень умный. С большим чувством юмора. Так получилось, что в тот момент у меня не оказалось друга. Внутри образовалась пустота, и, чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей, я отправился побродить по городу. В этот день открывалась художественная выставка во Дворце молодежи. Я решил зайти посмотреть. Там познакомился с Игорем Ивановым, художником. Он интересовался куклами и писал их. Затем он свел меня с Борисом Ивановичем Ивановым, который выпускал журнал «Часы». Мы быстро нашли общий язык. Возникло желание создать литературный клуб.

Расскажите об этом поподробнее.
Нас было трое: Ю. В. Новиков, Б. И. Иванов и И. А. Адамацкий. В поисках подходящего помещения для наших собраний мы обратились за помощью сначала в ДК учителей (Юсуповский дворец), затем — в писательскую организацию. Там у нас ничего не получилось, в силу моего темперамента, вероятно. Я даже был готов разобраться с секретарем парторганизации. Вот, но, в конце концов, нам предоставили помещение на Петра Лаврова, 5, где мы и основали «Клуб-81».

Почему клуб получил такое название?
Он был образован в январе 81-го. Мы можем гордиться тем, что в уставе клуба отсутствовали такие слова, как «социалистический реализм», что в те времена было нонсенс.
Началась клубная жизнь. Собирались мы раза три в неделю. Устраивали собрания, чтения, выставки, и музыканты приезжали, например, из Калифорнии. Иногда проводились вечера в музее Достоевского.

Какое участие Вы принимали в создании арт-центра «П-10»?
Как только образовался клуб, туда потянулись многие художники, музыканты и пр., поскольку это была самая свободная площадка на всем пространстве Советского Союза. Люди интересные, волшебные. Затем появилась студия Горошевского, которая позднее была переименована в ТРИ (Театр реального искусства). Они получили помещение на Чернышевского в мансарде, где Горошевский сделал ремонт, после чего начали ставить какие-то пьесы. Первая называлась «Семьсот шагов». В нашем клубе собирались и «пушкинисты». Там они часто проводили свои собрания, обсуждали уставы. Они всегда участвовали во всех выставках и дискуссиях, в том числе во Дворце молодежи.
В Москве выходила газета гуманитарного фонда «Свободное искусство» большого формата, объемистая. Впоследствии я передал ее в архив «П-10», так же, как «Историю политической культуры» Кшесинской и присланные мне с зоны рукописи Пименова, Вайля и др.
Наши клубные критики печатались в самиздатских журналах, которых было немало: «ДИМ» (Девочки и Мальчики) для детей, «37», «Часы»…

Какова особенность журнала «Часы»?
Это целая эпоха в истории самиздатской литературы и культуры. «Часы» — универсальный журнал. Большой такой, толстый. Там публиковались не только наши и переводные тексты, но и исследования по философии, политологии, культурологии. Правда, чекисты изымали его отовсюду — от Калининграда до Сахалина. Но мы перепечатывали журнал на машинке, иногда удавалось даже воспроизвести иллюстрации. Хороший журнал был, интересный. У Бориса Ивановича на Крюковом канале мы постоянно собирались по поводу него, что-то обсуждали.

Почему распался клуб?
Подкосили нас, конечно, товарищи из пятого управления по борьбе с идеологическими диверсиями, которые периодически вытаскивали нас на беседу — раз в неделю точно, а то и два — в связи с тем, что на Западе появлялись различные тексты и т. д.
Незадолго до выпуска сборника «Круг» был арестован Слава Долинин, и, хотя мы планировали выпустить около пяти подобных сборников, свет увидел всего один. В ЦК возили его на проверку девять раз (мою вещь сняли, «Сокращение», вместо этого я поставил «Каникулы в августе»). Один из рецензентов сказал, что у всех авторов «Круга» нужно отобрать паспорта и отправить их в Сибирь.
Но это были не единственные причины распада в 87-м году нашего клуба. Дело в том, что, когда началась «перестройка», многие авторы потянулись во вновь образованные союзы писателей. Кто-то даже пошел в зарубежную издательскую организацию и создал союз русских писателей за рубежом (в основном в Германии). Таким образом, клуб сам по себе затих и сейчас существует лишь виртуально.

Чем Вы занимались после того, как клуб распался?
Я привел все свои дела в порядок и издал в Англии пять книг на русском языке. Если же говорить в целом, то в этот период времени у меня был «перерыв» в творчестве. Нужно было как-то освоиться с новой жизнью. Понять, куда все идет и во что это оказывается вовлеченным.
Теперь я, кажется, осознал и могу снова писать.

Как Вы оцениваете культурную и общественную значимость деятельности арт-центра «П-10»?
Она играет, в хорошем смысле, провокаторскую роль — инициирует. К тому же, больше Вы нигде не найдете такого разнообразия, которое, присутствует здесь, на «Пушкинской». Ни в Европе, ни в России подобного аналога не существует. Есть, конечно, какие-то частные музыкальные и художественные центры. Но «П-10» — это симбиоз всех направлений, сфер искусства.

Если говорить непосредственно о Вашем творчестве, то к какому направлению современной литературы Вы можете его отнести?
«ПриТчуды» относятся ближе всего к Борхесу. Это был удивительный человек. И вот что интересно — как, будучи незрячим, он мог писать красками? Разумеется, это не его изобретение — слова в красках. Некоторые художники рисуют мелодиями, музыканты играют цветовыми сочетаниями. И все же меня поражает, как слепой Борхес мог так живо и ярко писать.
У меня еще есть десять повестей. Некоторые, правда, в архиве.

То есть они не опубликованы?
Да, не знаю, кто будет этим заниматься. Впрочем, неважно. Главное, что я уже не потеряюсь. Мои книги есть навечно, помимо Интернета, в библиотеке Конгресса и Британского музея. Надеюсь, что когда-нибудь к ним вернутся. Хотя многое забывается, многое проходит. Еще в начале прошлого столетия из каждой 1000 книг, изданных в мире, забывались на следующий день 999. Таким образом, запоминаются лишь какие-то знаковые фигуры, а основная масса проходит мимо. Хотя некоторые книги, безусловно, возвращаются. Помните, как говорила Цветаева: «Разбросанным в пыли по магазинам, где их никто не брал и не берет, моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед»?

В каком жанре Вы более всего любите работать?
В жанре парадокса. Есть такой жанр, когда сталкиваются противоположные понятия из разных эпох. Но здесь есть определенная сложность — должно быть культурное поле восприятия, поскольку не каждый читатель сможет эти заморочки прочесть.

Да, порой необходимо несколько раз прочитать произведение, осмыслить его, подумать, что автор хотел этим сказать.
В свое время Фолкнер, когда написал «Шум и ярость», получал такие письма — читатель пишет: «Я прочитал три раза Вашу книгу и ничего не понял». На это Фолкнер обычно отвечал: «Попробуйте прочитать в четвертый раз».

Как Вы рассматриваете эволюцию своего творчества. С чего Вы начали и к чему пришли?
Начал я с подражания, наверно, но вскоре, осознав, что это не мой путь, отправился на поиски собственного. Хотя каких-то плохих прозаических и поэтических вещей у меня не было, по счастью. Наверно, потому, что я серьезно относился к этому. Можно быть веселым и бесшабашным, но к творчеству всегда нужно относиться серьезно. Каким бы оно ни было, поскольку творчество связывает, организует. Всякая креативность, создание чего-либо, от Бога. Просто так ничего не вытекает.
Недавно была программа о чудесах. Существуют ли они или нет? Там говорилось, что у семинаристов есть такое присловье. Батюшка спрашивает: «С колокольни падает колокол и не разбивается. Что это? Чудо?» «Нет, — отвечает семинарист, — это счастье». «А второй раз падает колокол?» —«Это удача». — «А третий раз?» — «Ну, это привычка».
Можно сказать, что креативность — это некоторое чудо.

Как Вы начали писать сценарии?
Сидим мы однажды с Е. Шмидтом, и он мне говорит, что можно написать хороший сценарий по повести Марка Твена «Таинственный незнакомец». Я решил открыть почитать, а там — тоска зеленая. Тогда мы договорились, что он прочитает повесть, расскажет мне ее содержание, а я напишу сценарий. Поэтому, вероятно, тождественными эти два произведения назвать нельзя (сценарий и книгу).
Фильм мы снимали в Чехословакии, хотя, в основном, пили пиво и ели рыбу. Актеры были великолепные. Когда в Доме кино была премьера, всех вытащили на сцену. Одной из последних на ней появилась Ия Парулава (Маргарет). И тут, я смотрю, зал напрягся. Как будто он сделал глубокий вдох и замер от удивления. Вот она — сила красоты.
«Филиппа Траума» показывали перед Новым годом несколько лет подряд, года четыре или пять. А потом он ушел в запасники.
Затем были сценарии только в публикациях, из которых мне два жалко. Один из них — «Правило скрипичной игры». Это продолжение «Капитанской дочки». Замечательный сценарий. В свое время мы предлагали его Гребенщикову, но в тот момент он отправлялся в Америку записывать диск, «Красная волна» по-моему. Потом был сценарий «Арабеск». Действия разворачивались на фоне войны, точнее ее начала, а сама картина была посвящена жизни балерины. Ролан Быков сорок минут разговаривал с Е. Шмидтом на тему того, что не бывает таких умных девочек, как описано. Я, конечно, стою на противоположной точке зрения. И в моих повестях это находит свое отражение. Мальчиков умных меньше, а вот девочки есть.

Какова концепция Вашего творчества?
Во-первых, никогда не поддаваться; во-вторых, правда и ничего кроме нее. Это основное. Все просто, без затей, но в то же время сложно. Ну, что поделаешь, так голова устроена.

К пониманию чего Вы пришли посредством своего творчества?
К человечности. Другого здесь быть не может. Все связано, все совпало — большое и малое. Поэтому я могу не волноваться, быть терпимым. За что я действительно благодарен, опять же не себе, а тем людям, которые меня по жизни воспитали, так за то, что лишен зависти и мщения. Зачем завидовать и кому? Как говорит мой брат: «На крышке гроба нет багажника». Хочется тебе еще вот это взять — ну, возьми. А дальше-то что? Приходим никакими и уходим никакими. Тут может быть только философский взгляд. Гумилев сказал: «И когда ровный красный туман застелет глаза, нужно встать перед ликом Бога и ждать спокойно Его суда».

Каковы основные темы Вашего творчества? Чему Вы больше всего внимания уделяете?
Все мои произведения посвящены лишь одной теме — любви.

Ваше творчество можно рассматривать как послание миру. Что оно собой представляет?
Знаете, у Даниила Хармса есть такая миниатюра: идет по Таврическому саду Лев Толстой с ночным горшком и говорит: «Я вот тут кое-что наделал. Иду показать человечеству». Ну, как я могу ответить на такой вопрос? Не мучьте меня.

Что или кто становится объектом исследования в Ваших повестях?
Человек с юмором, умный и парадоксальный. Многие книги можно вообще разносить на всякие пословицы.

Вам нравится прослеживать развитие внутреннего мира человека или что-то другое?
Да, не бытийные ситуации, а именно внутренние какие-то переживания. Понимаете, во всех этих книгах многое запрятано. Многое зашифровано. Но я об этом не рассказываю.

Можно ли сказать, что у Ваших героев есть прототипы?
В Москве издавалась энциклопедия самиздата. Там говорилось, что героями его повестей часто становятся литературные и партийные персонажи.

А каково Ваше отношение к элитарной и массовой литературе?
К элитарной — самое почтительное. Над массовой же можно смеяться, издеваться, пародировать ее как-то, потому что это не литература.

В свое время была издана книга Брежнева «Малая земля», потом еще что-то. Помните, да?
Нет.
Замечательно. Книгу издали массовым тиражом. Автору была даже вручена какая-то литературная премия. Когда Брежнев умер, буквально через неделю я в школе у своих русистов спрашиваю: «Знаете, был такой автор популярный. Забыл фамилию. Помните?». Никто не вспомнил. Поэтому какое может быть отношение к подобной «литературе»?

Как Вы считаете, должна ли существовать цензура?
Безусловно, должна. Есть понятие о нравственности и морали. Они разнятся между собой. Нравственность — отношение человека к человеку, а мораль — это отношение человека к обществу. Если в период клуба второе было отрицательным, отношение к обществу, то к человеку, естественно, было положительное.
Прежде всего, должна быть самоцензура у авторов, какие-то моральные кодексы. Также вещи, связанные с православной культурой, должны оберегать.

Какова перспектива развития современной отечественной литературы? Можете сделать прогноз?
Неутешительный, к сожаленью. Во многом это определяется техногенной причиной, поскольку люди, активно пользуясь sms и Интернетом, теряют свои способности к эпистолярному жанру.
Хотя я чувствую, что где-то назревает иное отношение к культуре. Так и должно быть. Православная культура — одна из мощнейших, она не может зачахнуть. Слава Богу, что-то новое проклевывается. Росточек сможет пробиться даже через асфальт. Но для этого нужно время.

Какая философия Вам ближе: восточная или западная?
С 1970-го по 1980-й я изучал восточную философию и даже перевел трехтомник «Йоги» с английского языка. Прежде всего меня занимала индийская философия. Я ознакомился с ней, но остался спокоен. Не могу сказать, что являюсь ее приверженцем.

Значит, Вы больше симпатизируете западной?
Нет. Я знакомлюсь с разной философией и, синтезируя полученные знания, создаю собственную.
Некоторые сравнивают западную философию с черепахой, а восточную — с орлом, поскольку первая, изучая все медленно, детально и тщательно, не видит перспективы, а вторая напротив — четко представляет общую картину, но не различает деталей.
Возможно, это так и есть. Но терминов в индийской философии больше. Следующей, по обилию понятий, идет немецкая философия, хотя она очень скучная.
Если же говорить в целом, то западная философия прагматична. Она также разнообразнее, но мельче и находит полное отражение в Оксфордском словаре.

Как Вы относитесь к вере?
Нормально. Меня крестили в храме «Кулич и Пасха». Причем в тайне от отца, поскольку он был коммунистом. А бабушка моя — лютеранка, но, по каким-то причинам, крестила меня в православие. Когда же отец узнал об этом, ничего изменить уже было нельзя.
Я верующий человек, но не очень воцерковленный, наверно, в отличие от моей супруги, Надежды. Хотя женщинам это свойственно — они более доверчивы. Во мне же много иронии и скепсиса. Однако я признаю православие и сам пребываю в православной культуре.
Книга «ПриТчуды» была издана в 1995 году, и мой приятель отдал ее на просмотр священнику Гдовской церкви. Этот священник там что-то увидел и торжественно сжег ее, хотя не могу понять, почему. Может, я там где-то нагрешил? В общем, до сих пор пребываю в неведении и недоумении.

Расскажите, пожалуйста, об издательстве «Деан». Как оно образовалось?
Как Вы помните, 19 августа 1991 был путч. В этот день я написал заявление об уходе из школы. И тут, как-то случайно, образовался товарищ Найденов, предприниматель. Я предложил ему организовать просветительско-издательский центр, на что он ответил согласием. Затем я пришел к Сергею Ковальскому, и на первом этаже в нашем распоряжении оказалась тридцатиметровая комната. Хорошее помещение, но долгое время, года два, оно было странным.

В каком смысле?
Я потом узнал, что в войну сюда сгружались замерзшие трупы.
Аура здесь была соответствующая.
Да, но постепенно мы это преодолели. Хотя были определенные странности с компьютерами. Андрей писал диссертацию, и однажды у него буквы и формулы потекли вниз по экрану, как капельки. Потом, правда, оказалось, что это вирус, но вирус очень странный.
Таким образом, мы стали членами Гуманитарного фонда, который впоследствии преобразовался в «Свободную культуру».

Какие журналы издавались «Деаном»?
Первый журнал — детский, «Баламут». Блистательный был журнал. Первый номер вышел под Новый год тиражом 25 тысяч и весь разошелся. А продержался он лишь пятью номерами. После всех этих дефолтов не получилось, к большому сожаленью, его удержать. Да и соответствующей финансовой поддержки у нас не было.
Другой журнал — «Стебок», для взрослых. Великолепное остроумие. Подобного рода журнал больше нигде не выпускался, кроме, пожалуй, Свердловска, где издавалась газета, которая называлась «Красная бурда». Великолепная.
Третий — конечно же, «Петербургские чтения». Это литературный журнал.

А что сейчас печатает «Деан»?
В основном нормативно-техническую литературу, но есть также и художественная. Сейчас, например, выходит книга Вишняковской. Это очень сильный поэт. Ну, и, разумеется, все, что связано Пушкинской, 10, печатается в «Деане»: различные книги, альбомы и т. д.
Мы перед «Деаном» сразу же поставили такую задачу: ничего коричневого и желтого. Культура — защита народа; дети — будущее культуры. В общем-то, с детей все и началось.

Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Дом родной. Ты знаешь, сколько и как он прожил, чем он дышит. Конечно, это — дом.