Интервью брала Анна Пушина 20.06.08.

Марина, расскажите, с чего начиналась Ваша творческая жизнь?
В подростковом возрасте я решила, что не буду делать советскую карьеру, не пойду в вуз, вообще никуда не пойду. Быть художником, по мнению моей семьи, это и значило — никуда. Но все-таки родители меня уговорили закончить Муху. О существовании андеграунда я тогда даже и не подозревала. Красила чего-то, складывала за шкаф и думала, что так будет всю жизнь. А потом случилась перестройка, была громкая выставка ТЭИИ в Гавани, в конце 1987 года. Я туда пришла и внезапно поняла, что искусство-то происходит. Спросила у людей координаты начальника — им был Сергей Ковальский, пришла к нему — он тогда сидел в подвале ТЮЗа, кочегаром, что ли — принесла какие-то картинки. Он на удивление бодро отреагировал, мы сразу поехали ко мне смотреть работы, и так я вошла в этот круг художников андеграунда. С конца 88 года я стала членом ТЭИИ, участвовала в их выставках.
Мастерская у меня тогда имелась, как у всех, — довольно странная. Рядом с моим домом была такая богадельня: Институт общего образования взрослых, ума не приложу, чем он занимался. Им надо было время от времени делать стенгазеты, плакаты какие-то. Меня оформили чернорабочим, платили рублей 90 и в придачу дали комнатку в полуподвале — под мастерскую. Со стороны завхоза это было своего рода меценатство. Ему нравилось со мной про искусство разговаривать. И такая лафа продолжалась года два.
А где-то летом 89-го Ковальский позвал меня на «Пушкинскую». Дом был выселен, въехали всего несколько художников: Фигурина, Герасименко, Богомолов, Воинов… Ну и я среди ветеранов затесалась.

Получается, Вы были в числе первых художников, занявших мастерскую в пустующем доме на Пушкинской, 10?
Получается, так.

То есть Вы застали Пушкинскую, 10 с самого начала… Расскажите, пожалуйста, как выглядела старая «Пушкинская», что здесь тогда происходило?
Тут было довольно весело, потому что к тому моменту нормальные люди уже съехали и обнажилось социальное дно: бомжи, алкаши, странная корпорация глухонемых, торгующих паленой водкой (это было время горбачевской антиалкогольной кампании). Криминальная обстановка была довольно крутая, чуть не каждую неделю трупы находили — то в подвале, то на чердаке. Рядом со мной, например, находился настоящий притон, его содержала глухонемая баба, и ничего поделать было нельзя, пока там кого-то не зарезали…
Я занимала тогда огромную барскую квартиру комнат из десяти в фасадной части дома, рядом, в такой же квартире, обитал очень милый меломан-буддист… При этом жилье было совершенно раздолбано, в жутком состоянии, и, главное, полная неопределенность с перспективами… То ли год так продержимся, то ли месяц… В общем, экзотика.
Недвижимость, само собой, была лакомая, охотников на нее было много, и началась бои между художниками и многими другими прочими, претендующими на этот дом. Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, как нам удалось победить. Художники оказались сильнее криминалитета, сильнее ментов, сильнее Собчака и Курковой. Время такое безумное было. Никто не знал, что можно, что нельзя.

Когда это веселое и безумное время закончилось на «Пушкинской»?
Тогда же, когда и во всей стране. Наступил полный экономический кризис: вода не текла, лампочки не горели, в батареях не булькало, мусор, крысы… Словом, блокада в отдельно взятом доме. Но каким-то образом организация художников, пережившая советскую власть, пережила и этот сложный период.
Я в это время на «Пушкинской» присутствовала очень мало, так как активно занялась журналистикой. Начиная с середины 90-х годов журналистика как профессия котировалась, там можно было что-то реально сделать, на что-то влиять, чувствовать себя в живом процессе.
А потом на Пушке произошел ремонт, кого-то выселили, кого-то, наоборот, позвали… Мне предложили мастерскую: вначале помещение, где сейчас находится галерея Андрея Чежина «Фотоimage», а затем эту мастерскую, где мы с вами сидим.

Марина, расскажите, пожалуйста, о периоде, когда Вы были директором Музея нонконформистского искусства.
Парни решили тогда организовать на «Пушкинской» Музей нонконформистского искусства и искали директора. Я почему-то твердо решила, что директором должна стать я. Надо сказать, к моим претензиям руководство центра отнеслось с самого начала с некоторым недоверием. Честно признать, оправданным. Они считали, что Музей должен работать для прославления деяний художественного андеграунда и его членов. Мне же хотелось заниматься актуальным искусством. А поскольку его в Петербурге было не так уж много, я стала привозить из Москвы разных ребят, что сильно обижало местную публику.

А в Петербурге разве не было актуального процесса современного искусства, которое можно было представлять в музее?
Ну, во-первых, в Петербурге тогда действительно было не густо (и сейчас не особо). А во-вторых, я считаю, что изоляция ведет к гибели. Я привозила авторов из Москвы только потому, что на большее возможностей не хватало. Иначе привозила бы художников из Лондона, Нью-Йорка, Берлина и т. д.
Как мне кажется, задача куратора, а директора музея тем более, чувствовать конъюнктуру, знать, где что происходит интересного, и именно это показывать в музее. Однако это не отвечало представлениям отцов-основателей о Музее нонконформистского искусства. И действительно, это был не музей, а некоммерческая галерея, и не нонконформизма, а современного искусства. И поэтому мы расстались, но, слава Богу, остались друзьями. И теперь я на Пушкинской, 10 благополучно присутствую в качестве художника.

Марина, Вы застали времена и старой, и новой «Пушкинской». В какой атмосфере Вам было интересней работать как художнику? Что, на Ваш взгляд, изменилось, и какой Вы видите Пушкинскую, 10 сейчас?
Конечно, на старой «Пушкинской» было много места, сейчас пространства не хватает. С другой стороны, была грязь, холод, бардак… бррр… я не сторонник помоечной романтики. Если Вы имеете в виду товарищество, братство и сестринство, пьянку вусмерть и прочие атрибуты богемы, — я в принципе мифов не продаю. И не покупаю. Проще говоря, на меня местная атмосфера не так уж и влияет. Атмосфера в обществе в целом куда важнее. Хотя и она, по большому счету, для работы не принципиальна. Если прет, работать будешь в любом пространстве и в любых условиях.

Ну, можно тогда сформулировать по-другому: на Ваш взгляд, есть ли сегодня развитие на Пушкинской, 10? Или же сейчас закономерным образом после бурного периода наступили времена стагнации и инертного существования?
Не особо за этим слежу. Какое-то развитие есть всегда. Можно критиковать, но ведь можно сказать, что у ребят получилось, а у других, предлагавших гораздо более резонные модели, — не получилось. И раз эта модель существует, значит, есть в ней какая-то правота, соответствие обществу, ситуации. Следует признать этот факт. Я бы считала будущее арт-центра более надежным, если бы здесь было больше молодежи. То есть ветеранский центр тоже возможен, это весьма почтенно — при условии, что есть и другие центры. Но их нет или почти нет. Проблема «Пушкинской» в том, что она возникла, когда конкуренции практически не было. Соответственно не возникло и специализации. Так сложилось исторически. Пришлось заниматься всем сразу, что обеспечило этому месту, с одной стороны, всеядность, а с другой — неопределенность. Вот сегодня в этом зале дигитальное искусство, а завтра — пейзажи с церквушками. Если, как я надеюсь, в городе появится еще некоторое количество арт-центров, «Пушкинской» волей-неволей придется самоопределяться.

На данный момент эта ситуация еще не сложилась в Петербурге?
За последнее время в городе появился лофт-проект «Этажи», возник сквот на проспекте Непокоренных, вероятно, на подходе еще парочка проектов — ну и посмотрим тогда. Жизнь заставит выбирать стратегию. А сейчас все идет… хотите — скажем рутинно, хотите — стабильно.

Марина, а если оценивать значимость и статус «П-10» в контексте культурного пространства Петербурга?
Ну, это не пуп Земли. Но пупа Земли вообще нет.

Хорошо, а лично для Вас как художника что значит этот дом на Пушкинской, 10?
Двадцать лет жизни, естественно, не вычеркнешь. У меня здесь мастерская, я здесь работаю, и это большое благо. Это такой… якорь.

Расскажите, пожалуйста, над чем Вы сейчас работаете?
Я сейчас делаю новую серию, которую покажу, наверное, в августе. Хотя как менеджер я всячески пропагандирую новейшие технологии в искусстве, мне самой нравится мазать кисточкой. Раскрашиваю обломки советского кораблекрушения. Наверное, проект будет называться «Римские каникулы». Имперская архетипическая архитектура, намалеванная на дверцах кухонных тумбочек, шкафчиков… Знаете эту гадость коммунальной квартиры с десятью слоями краски поносного цвета и раздавленными тараканами? Ведь каждый, рожденный в СССР, живет с этим бэкграундом. Можно бороться, можно любить, можно по капле его из себя вытравлять… игнорировать невозможно.

Считаете ли Вы актуальным то, что Вы делаете как художник?
Это примерно то же самое, что спросить: «А художник ли Вы?» Да, художник.