19.12.2007. Интервью взяла Мария Вульфова.

Александр, расскажите, пожалуйста, как начиналась Ваша творческая жизнь?
Еще у себя на родине в детские годы я в изостудию ходил, почти закончил Красноярское художественное училище…Потом вольнодумство пошло, надоело все, я уже начал куролесить. Потом армия. Три года в армии, в подводном флоте. Владивосток, Камчатка.

В тот период творческая деятельность продолжалась?
Нет, тогда это были детские, юношеские увлечения. Серьезное осознание появилось где-то в 70-е, я уже был в Ленинграде. Здесь героические попытки делал, два года на «подготовишке», потом окончил четырехгодичное заочное отделение при Академии. Они до сих пор существуют. Живопись не дают, но там очень хороший рисунок дают, академический. А когда в армии служил, заочно учился три года в Университете им. Крупской (сейчас его уже нет), работы отсылал преподавателям. Но так и не закончил. В 71 году, как Ковальский говорит, приехал я с фанерным чемоданчиком на Московский вокзал из Красноярского края, города Ачинска. Было мне примерно 22–23 года.

Что Вы ожидали? Как Вас встретил город?
Ожидал… Если без иронии говорить, конечно, я ехал мечту свою воплотить. Я не один ехал, у меня до сих пор живет здесь друг, земляк. Друг, с которым у нас была эта идея там еще. Он был помешан на классической музыке, это Валерий Шаповалов. Так в этом городе Ачинске, в дальних снегах долгими, зимними, вьюжными, холодными вечерами… он ставил Бетховена, мы слушали «Лунную сонату»… Примерно так было. Часто перелистывали художественные альбомы о Ленинграде, эрмитажный альбом где-то доставали. Смотрели эти картины, интерьеры, проспекты, архитектуру… так постепенно родилась эта идея. Тогда была юность безоглядная, нам ничего не было страшно, ничего мы не боялись, потому что мы ничего и не знали. Однажды взяли билеты на поезд, который тогда был прямой и шел из Владивостока через всю страну, через Москву — и в Питер. Четверо суток тряслись в этом поезде, а вышли на Московском вокзале со своими чемоданчиками. Как сейчас помню, аптека была на углу Лиговского и Невского. Вот здесь встали, и куда же нам идти? А идти хоть на все четыре стороны. Мы ехали никуда, у нас ни родственников, ни знакомых здесь не было. Стоя на углу Невского, у бабульки спрашиваю: «Скажите, а где здесь Невский?» Она так посмотрела, как на придурка… Первые две ночи провели у одного дальнего знакомого втроем на одном диване в коммуналке. А дальше… Дальше было романтическое безоглядное бегство. Этот дальний знакомый, совершенно не ожидающий нашего неожиданного появления, вызвонил своего приятеля, который сдавал комнату в Московском районе. Там прожили полтора месяца. Мы с удовольствием по полтора часа оттуда ехали в троллейбусе до самой Петропавловки через весь город. Это был кайф. Шли на бесплатные лекции в университет на исторический факультет. Зачем мы туда шли? Потом мы лезли в Эрмитаж, по полдня ходили… Через некоторое время пошел в жилконтору за жильем. Вот этот знаменитый Перцов дом — это все. Я вокруг этого Перцова дома уже 30 лет, у меня мастерские были во всех частях города, но судьба все время возвращала. В самом Перцовом доме я жил лет семь или восемь, рядом был дом, где мы с Ковальским познакомились. Там на чердачке мы пять лет просидели.

А где была у Вас первая мастерская?
Вот эта лимитная комнатка и была, я в ней жил и работал. Семьи еще не было. А потом уже начались первые знакомства, я уже стал понимать, какой это город, какие правила, почему так нужно, так нельзя. Я первый год, так как я провинциал, в кепочке ходил и удивлялся, почему даже зимой здесь ходят все без кепочки. Тогда у меня появилась первая подружка, местная девушка, она очень стесняясь пыталась мне сказать: «Ну что ты? Кепку-то сними».

А на Пушкинской, 10 как Вы оказались?
На «Пушкинской»… А вот там, где главный вход, где сейчас Миша комендант сидит, напротив раньше стоял электронный распределительный щит, а я работал электриком; однажды там чуть не выжег глаза. С Сергеем Ковальским мы познакомились еще в первые годы, когда я только приехал в Ленинград, в 70-е. Постепенно стал нарастать круг знакомых, всяких, из разных областей. На этом чердачке, где мы пять лет просидели, каких только случаев не было, кто к нам в гости только не заходил! Возвращаюсь к вопросу о творчестве. На этом чердачке и газаневская выставка произошла. Потом уже к 80 году какое-то было предчувствие выставок во Дворце молодежи, какое-то «комкование» начиналось, какие-то творческие работы начал писать, что-то для себя открывать, ощущать: вот была плоскость, и вдруг там что-то появилось. Другие начали приходить, что-то обсуждать. Появилось ощущение, что ты можешь что-то делать, а главное, что это нравится. А на Пушкинской, 10 были очень смешные, стремные годы, тяжелые годы. До 90-х годов — это брежневщина, андроповщина, какие-то слухи, кто-то уехал, кого-то арестовали. Эта тягомотина. Я тогда преподавал в ДК «Крала-Мракса» (ДК им. К. Маркса) в изостудии пять лет, это давало и трудоустройство и какие-то смешные деньги. В те годы я очень много занимался городским пейзажем (гуашь, пастель). Но не парадный Питер, а подворотни. Меня тогда спасло то, что мы заключили договор с Музеем истории города, и я сделал около сорока листов вот этих старых питерских дворов, Петроградская сторона, Васильевский остров. Почти все подворотни исходил. Теперь у них в фонде хранятся эти работы. В те годы часто ездил на Валаам, там купили девять листов графики. Давал частные уроки живописи. Вот так и выживал. А потом вдруг началась перестройка. Я тогда метался без мастерских: в одну влезешь — выгонят, там договоришься — опять лопнуло. И вот Сергей меня снял с Васильевского острова, мы там сидели в подвале. Он мне и сказал: «Что ты сидишь? Пошли на «Пушкинскую», там уже организовалось многое».

Это 89 год?
Да. В буквальном смысле выбирали любую квартиру под мастерскую. Такая  началась эйфория! Тогда бум начался перестроечный, иностранцы все обратили свое внимание к русскому искусству, начали покупать все, выгребать. У меня в мастерской выгребли все картины, я уже с антресоли доставал. «Все давай, все пойдет». Все шло, и мы все ездили по заграницам, все были гении при жизни. И мы-то думали, что до конца дней теперь так… Но ошиблись. Потом кончилось все. В 92–93-м. И что делать? Совсем был провал…

Вы можете как-то оценить свое участие в создании арт-центра?
Я в этом смысле инертный человек, вопросы администрирования как-то не люблю решать. Но у нас были собрания, планировали выставки, я принимал участие, даже какие-то смешные казусы происходили.

А где Вам больше нравилось работать: на старой «Пушкинской» до ремонта или после, на новой?
Как не странно, на старой «Пушкинской» работалось интереснее.

Легче?
Интереснее. Там тяжело работалось: воды не было, света не было, холодно, но работалось там интереснее. Сейчас иногда прихожу, совершенно комфортная мастерская и как-то… Некоторые люди, которые работали на старой «Пушкинской», а перед ремонтам кто по каким причинам ушел, все говорят, что аура тяжеловата сейчас в новой «Пушкинской»; не знаю, может, это придумано. С Володей Овчинниковым разговаривали, так и он говорит, что на даче работается лучше, комфортнее, чем здесь… И мне тоже. Может, потому что возраст, однообразие… Творчество требует разнообразия. Монотонность, комфорт убивают… Завтра, например, я еду в Приветинское. Требуется перемена обстановки, впечатлений.

Тогда было холодно…
Холодно, такой кайф! Как мы воровали электричество! Мы же провода протягивали в соседний дом, с электриками, которые нам резали эти провода, воевали до мордобоя. Тыкотскому они за 150 долларов в месяц разрешали проводок оставить. Это ж вообще — роман писать надо, что там было.

Помните какие-то интересные случаи, которые происходили с Вами?
Да… Помню забавный случай на том чердачке, Лиговский, 44, рядом с Перцовым домом, где сейчас котлован, раньше там был прилепленный трехэтажный «флигелечек». Так вот Сергей, я и Митавский… Нет, сначала надо сказать, что это был за чердачок. Два метра в высоту, и если человек высокий, то он упирался в потолок. Там все такое маленькое, видимо, помещение для дворников. Оно было бесхозное, и мы его заняли, честно говоря, без всяких документов. К нам почему любили ходить? Это была такая экзотика! Нужно было подняться по черной лестнице и идти через чердак. А там лампочки висели, сушилось белье… И так к нам шли гости. С нами тогда дружил Илья Резник, тогда Алла Пугачева только расцветала, они все дружили. Илья Резник — это такой классический еврей, красивый, очень фактурный. Он тогда у меня и Бориса Митавского картины купил в подарок. Очень любил приходить к нам с девушками, эффектными, красивыми. Девушки были в восторге от этой плесени,  висящей с потолка паутины… Так вот, идешь к нам, дверь открываешь — и маленький коридорчик, направо — моя комната, дальше по коридору — Митавского, в тупичке, а слева был, извиняюсь, сортирчик, такой маленький. И случай: Митавский пригласил к себе гостя, Илью Резника, в первой половине дня. Звонок в дверь. Я в это время в туалетике, извините, нахожусь. Дверь Митавского прямо. Входит Илья Резник, а впереди девушка, красивая, вся духами полыхает. Открывает Митавский дверь, выходит в халате (он в нем обычно работал). А я-то не знал, открываю в это время дверь из туалетика и выхожу в семейных трусах в эту всю группу. Немая сцена. Митавский так сконфузился… Как потом на меня кричал: «Ну что ты, что ты все испортил!»

А как Вы оцениваете культурную значимость «П-10» и для города, и для страны в целом?
Во-первых, это явление уже очевидное, и чиновники крупные не задают вопрос: «Кто это, что это?». Родилось вот это нечто. Хотя, для России, может быть, родилось, но в Европе и в других странах давно существует.

В 90-е создание арт-центра было чем-то новым, смелым, рискованным?
Конечно, авантюрным даже. Это было знаком протеста, революционным жестом. Вокруг много чего комковалось, иногородние бывали часто и жили здесь. Шелухи было много. Случайных достаточно было, но время постепенно отсеяло, как сито. Кто-то в другой род деятельности окунулся, кто-то на службу пошел, кто чем стал заниматься. Сначала все смотрелось как карнавал, веселая жизнь и казалось, что не очень все серьезно. А так как не привыкли, что такое может, все веселились, жили, но думали, что так долго не протянем, нас все равно прижмут. И был такой период, что нас уже совсем запрессовали: ни света, ни тепла… Но помогли такие чиновники, как Анатолий Собчак, Егор Гайдар, американцы, другие люди, которые за нас в больших инстанциях говорили. Если бы не трепыхались, вряд ли бы существовал арт-центр.

Что Вы в тот период чувствовали, что думали, какие у Вас воспоминания о том времени, какое участие принимали?
Я был очень увлечен творчеством, просто безоглядно работал — выставки, удовольствие. Честно хочу сказать, что активных физических усилий по организационной части мало прилагал, но, конечно, и в поездках участвовал, и в собраниях.

А как семья в тот период относилась к происходящему, поддерживала?
Мне было хорошо, и им хорошо. Но в общем, конечно, было очень не просто. У меня же здесь родственников не было, только они и друзья-знакомые, которых уже было много к тому времени.

На сегодняшний день что такое «П-10»?
Сегодня это все правда, все серьезно, солидно. У нас здесь много художников, которые представлены на самых высоких уровнях и награждены различными медалями. Володя Овчинников, Лена Фигурина, Роланд Шаламберидзе, много художников.

Это должно быть в нашем городе?
Это должно быть. То, что на «Пушкинской», это великолепно. И то, что это центр города. Немножко хуже было бы, если бы в какой-нибудь ангар на окраине города нас заперли в те годы, было бы сложнее. А то, что центр, какое-то невероятное стечение обстоятельств.

Александр, Вы согласны, что Пушкинская, 10 — ковчег?
Да, ковчег. Каждой твари по паре.

А в какие товарищества Вы входили, входите сейчас?
ТЭИИ, но это неофициальная организация, скорее, объединение людей, обозначенное таким названием. Впоследствии оно переросло в Товарищество «СК». В Союзе едва ли состою.

Есть ли какая-то принципиальная разница между различными товариществами?
Принципиальной нет.

Возвращаемся к Вашему творчеству. Над чем сейчас работаете?
В данный период времени мучаюсь, ужасно мучаюсь! Потому что я хочу уйти от своей пейзажной композиции, которой я натворил за последние 4–5 лет очень много. Некоторые работы удачные. Хочу от этого уйти и прийти я хочу к своим чебурашкам, которых я писал до 80–90-х годов, к своим куклам-людям. Но перейти на другой уровень: к более светлым, к более условным, более неоднозначным… Словами не сказать. Более приближенные к предмету, форме человека, яблока. Оказывается, это очень сложно.

С чем это связано?
А связано с психологическим состоянием. Сейчас время очень нервное. Я в метро проеду порой, посмотрю на безумные  лица, страшные лица, прихожу и не могу сосредоточиться.

Социальные проблемы Вас волнуют?
Волнуют, конечно. А толку-то от этого.

Они имеют отражение в Вашем творчестве?
Нет.

То есть Ваше творчество отражает Ваш внутренний мир, настроение?
Для того чтобы туда погрузиться, мне нужно в какую-то избушку запереться на курьих ножках, чтобы котелок с кашей стоял. Сильно меня мучает то, что я живу от продажи картин. Стараюсь из последних сил, тяжело, невероятно.

Почему так?
Потому что конкуренция жестокая, сейчас уже каждый может выставляться в галереях, где цветочки, птички в рамочках. Это все оттягивает потенциального покупателя, обывателя. На службу не хочу идти принципиально. Лучше нищенствовать, но не служить. Сейчас оформляю пенсию, которая  будет очень, очень маленькая. Думаю, может быть, уезжать на несколько месяцев, жить и работать в доме в Новгородской области, там у меня бункер такой есть. Не знаю, как…

В творчестве у Вас переходный период сейчас?
Да, хотя и пейзажи еще пишу. В последние три года ездил на Брянщину, на Волгу, в Кострому. Люблю пейзаж. Это как отдых, физический и эмоциональный, единение с природой.

В каких местах Вам приятно работать? Куда хотели бы поехать?
Я бы с удовольствием поехал на Север, на Белое море, на Алтай. У меня друг есть, живописец Боря Борщ, мы в Крым уже несколько лет ездим летом, осенью. Крымские пейзажи, они другого колорита. В 2003–2004-м ездили. Не экзотические страны, для работы меня больше привлекает суровая обстановка — где-нибудь в Шотландии, Дании, Норвегии пожил бы.

Вы часто выставляетесь?
Выставляюсь много, но сейчас стало энергии меньше, лень даже появилась. Раньше, 20 лет назад, радость, ликование появлялись от участия в выставке. Потом работаю я долго. Есть художники, которые «на приеме» шпарят. Удачные, не удачные. Я не «на приеме». Каждая картина у меня, как дите, отдельно, и я долго делаю.

Сколько по времени занимает работа над одной картиной?
По-разному. Бывает, могу за две недели написать, а бывает, и полгода пишу, а потом испорчу.

Работаете над одной картиной, пока ее не завершите?
Нет, у меня такой хитрый прием, начинаю несколько холстов, 4–5 веду. Веду, веду, уперся в тупик, отставляю, беру следующий. Иначе слишком переживаю. Бьешься месяц, и ничего. Для психики тяжело. Или «пейзажик» схожу напишу. Люблю померзнуть немного и во время работы, а потом прийти погреться, горяченьких щей, водочки.

А за рубежом часто выставлялись?
За рубежом во многих выставках принимал участие — и в Штатах, и в Европе. Ездил за рубеж в 91 году один раз, в Германии галерея нас приглашала, практически всю Германию тогда объездили. Сейчас есть проекты, пожалуйста, на премьеры предлагают, во Францию, в Италию. Но это все с оплатой. Они предоставляют там крышу над головой, но проезд и остальные сопутствующие траты за свой счет. А по России активно участвую в выставках — Москва, Петербург, Новогородчина, Север. Все начинается весной, когда солнце поднимется, и активно продолжается летом.

Какое время для работы Вы считаете лучшим для себя?
Осень очень нравится ранняя весна, когда снег еще не сошел, до того как все позеленеет; ну и зимой тоже.

Сейчас над чем работаете?
Интерьер декоративный, потом дама в интерьере, здесь я хочу орнамент использовать, с помощью него передавать пространство. В марте будет выставка ТЭИИ, хочу сделать повтор нескольких своих работ 80-х годов, но не прямой повтор, точка в точку, — тему повторить.

Александр, а за последнее время много работ продавали и где чаще всего?
С выставок; есть круг коллекционеров, кто-то вдруг звонит, предлагает. В Штатах есть русская диаспора — из тех, кто в 90-е годы от перестройки бежали. Сейчас они окрепли, тоже находят, приобретают. Иногда выручают.

Приобретают готовые работы?
Да. У меня был сайт в сети Интернет, сейчас переделываю его; очень удобно, они смотрят и заказывают. Потом на таможне оформляешь картину на вывоз и экспресс-почтой отправляешь.

Вы работаете напрямую?
Да, без галереи. В последние года забрал все картины из галерей. Работал с «Ди-Ди», с «Гильдией мастеров», с союзовской галереей. Стоят работы, киснут, и ничего не происходит. Покупаются более салонные, более сладкие, понятные работы. Все-таки как не изображают люди из себя знатоков живописи, все равно покупают цветочки, «пейзажик», что-то такое.

А Вы считает свое творчество актуальным сегодня, и насколько актуальным?
Скорее всего, по современным понятиям я старомодный, может быть, очень академичный. Я это знаю, но менять ничего не хочу. Но это отдельный разговор…

То, к чему Вы хотите обратиться вновь, оно будет интересным зрителю, как думаете?
По моему внутреннему ощущению, думаю, это будет интересным, особенно, тем людям, которые знают меня по тем работам. Этот внутренний мир, который я хочу показать, будет интересен  даже вашему поколению.

Александр, что значит для Вас Пушкинская, 10?
Это ВСЕ… Пушкинская, 10 — это родные надоевшие люди, осточертевшие лица, тем не менее свои. Приходишь, ключом открываешь — и это ВСЕ. Душа.

Как Вы думаете, если бы повторились сейчас 94–96 годы, не дай бог, конечно, как повели бы себя люди, работающие на Пушкинской, 10?
Не пропали бы, потому что и жизненного опыта стало больше. Да, в те годы многие ушли в коммерцию, на службу…

А сейчас больше людей вокруг арт-центра?
У нас здесь мастерских-то 25, а людей много, которые у нас выставляются и приходят, общаются, конечно, больше. Тянуться, молодежи много.

Это говорит о том, что значение «П-10» очень велико…
Непереоценимо. Городские власти должны нас оберегать и выплачивать пособия, хотя бы старшему поколению, чтобы мы не унижались перед потенциальными покупателями. В более молодые годы было азартно знакомиться с потенциальным покупателем, коллекционерами, завлекать к себе в мастерскую, показывать. А сейчас ты позвонил человеку один раз, он обещает, говорит куплю, да-да, через неделю. Проходит неделя, проходят две, набираешь второй раз, в ответ: «Да-да, я помню о тебе, помню, но ты знаешь, старик, сейчас вот неувязка, давай через недельку…» Опять неделя, две. В третий раз, уже из самолюбия, звонить не хочется. Это уже вот так, достало! Кто-то передумал, перехотел, а ты практически от него зависишь. Если у тебя закончились деньги, то ты привязан, никуда не можешь поехать, у тебя долги растут. В общем, тяжело живется.

Вы никогда не думали уехать из страны?
Нет, если только на полгода пожить, даже в экзотическую страну, в Таиланд например, —с удовольствием.

А в Москву перебраться?
Москва — нет. Москва — это вообще другая страна, не Россия. Там другой уровень цен, другое понятие денег; они нас не зря провинциалами называют. Они же создают этот рост цен. Многие художники пасутся в Москве, закрепились там.

Ваше творчество где интереснее — в России или за рубежом, как думаете?
Думаю, за рубежом интереснее. Многие американцы чувствуют тот мир, который я хочу показать, и наши эмигранты, они сразу просекают смысл картины. Наши ребята, которые ездят в Штаты, говорят, что там в то же время столько много пустых людей, которые вообще не понимают, что такое живопись или колорит. Для них чем ярче картина, тем интереснее. Если они решаются купить, то начинают смотреть, где этот автор засветился, по каким ценам, в каких галереях он продал, а потом решают, вложиться в его работы или нет. А у нас, питерские коллекционеры — они от души. Сначала позыв от души, интерес, а уже потом он выяснит, насколько известен автор, где выставлялся…

Как формируется рынок?
Художники его и формируют, формируя себя самих…

Спасибо, Александр, за столь интересную беседу.