Здравствуйте, Люциан. Расскажите, как начиналась Ваша творческая жизнь?
Это дела уже давно минувших дней…Особенно я не стремился быть художником, просто это шло как-то самостоятельно, в силу местных условий — горы, Средняя Азия… Так что автоматически рисовал своих сверстников и не задавался вопросом, кем я буду. Вот когда я был уже в интернате, там настояли, чтобы я поступал в художественное училище, куда я, конечно, не стремился. Не хотел быть художником, потому что это было скучновато для меня; вот к спортивным занятиям или к камнетесанию какому-нибудь была склонность… Потребности быть художником я не ощущал, скорее, это видели другие. Поэтому и заставили меня поступать. В Душанбе это было. Неохотно учился, тратил больше времени на спорт, но вот как-то все это мимо училища шло, и вот тогда меня цап-царап. И в больнице со мной лежал один художник. Он сказал: «Зря ты отказываешься от этого дела, это же твоя обязанность». Так я и начал свою деятельность, тогда еще театральную. Диплом шел — постановочная работа. Тогда гремел Верди, «Аида». Вот я ее и взял. Но не считал себя художником; было ощущение, что не все еще вобрал. И тогда я поехал в Ленинград — вот такое известное место, столько наговорено было, прямо легенды ходили. Приехал — и опешил. Смотрю образцы и вижу: ниже среднего уровня, студенты второго курса у нас так работали. Приехал искать учителей, ну а попал как в пустыню. Так у меня начались творческие муки, потом плюнул, поступил в университет Жданова, на отделение истории искусств. Но как-то получилось что это меня тоже не волновало. Пришлось и от этого варианта отойти. Я женился, уехал в Туву, открыл детскую художественную школу и преподавал в училище. Вот там и началась трудная работа: и дети, и студенты — уже нужно было отслеживать и их сущность, и как не сбить их с панталыку. Вот недавно один из учеников появился, принес свой альбом; взрослый уже совсем, великолепные рисунки делает. И вот я вел занятия и становился все более требователен к себе, поэтому мне приходилось прямо рядом с ними и самому развиваться. Вот на этой основе я и стал расти как художник. Это не спонтанно было, просто настоящее стремление началось именно в контакте со своими учениками. Тогда-то я и почувствовал, что искусство — не купишь и продашь. Будет смешно работать ради денег и ничего не отражать в работах, нужно сконцентрировать свои чувства, какие-то ощущения и вывести их в реальную форму. Искусство — не кормилец. Поэтому, приняв такое решение, я понял, что надо идти вперед не взирая на окружающее устройство вот этим своим шагом, развивать свой путь и продолжать чего-то добиваться. Не всегда получается, но идти все равно нужно.

Была ли у Вас мастерская до Пушкинской, 10?
В принципе, не было, приходилось работать в любых условиях — на улице, во дворах, коммунальных квартирах. Только однажды была мастерская — давно, в 60-х годах. Союз художников Кемеровского отделения переманил меня из Тувы. Но это была политика, по-другому не назовешь. Тут же оппоненты какие-то возникли, оппозиция, короче говоря, меня вышибли из мастерской; я плюнул, проклял искусство и ушел в речной флот. Но вот каюта заполнилась всякими лесными делами, какими-то игрушками, и это стало искусством; начались выставки то в Томске, то в Кемерово — сами, хотел я этого или нет… Как-то само получалось (смеется). Никаких самоцелей я не ставил. Потом в Калининграде была комнатушка в коммуналке, тесненькая такая… Там я сделал «Реквием». Так что официальной мастерской у меня не было, зато было много книг-горемык, вместе со мною скитались.

А как Вы оказались здесь, на Пушкинской, 10?
Обстоятельства сложились в Душанбе: во-первых трагическая смерть друга в 1987 году, а во-вторых, была амнезия, и я не помню, как выписался из Калининградской области и как прописался в Душанбинской… Так что кто инициатор и с какой целью все это было сделано, я не помню. И когда я очнулся, то понял, что оказался в тупиковом положении. Куда деваться? А еще в 60-х годах у меня была великая дружба с Петровой-Бытовой, и она сообщила мне, что еще жива; я откликнулся, приехал, она обрадовалась, стала меня везде таскать, а меня интересовал Игорь Иванов — единственный меня заинтриговал. И я попал на выставку ТЭИИ, и встретился с Рыбаковым, Ковальским, и вроде по ходу знакомства объяснил свое положение. Они помогли мне принимать участие в выставках, хотя жил я еще в другом месте, просто пересылал  свои работы. А потом я стал чувствовать, что в Средней Азии что-то началось, национализм какой-то, военные всякие движения, и в 1989 году переехал в Ленинград, хотя, когда уезжал в 60-х, Смольному показал кулак… Пока ты не станешь Санкт-Петербургом! И вот пока еще не вижу его Петербургом, пока еще слишком много ленинского, даже сейчас…

Какое участие Вы принимали в создании арт-центра «П-10»?
Преимущественно творческое, помогал компоновать, объединяться — ну мы все вовлечены были в это дело, я тоже в сторонке не сидел. Думаю, что вполне емко ответил.

Где Вам было легче заниматься творческой работой — на старой «Пушкинской» или на новой?
На старой Пушкинской, 10 были свои трудности — со светом, водой и так далее. Но, тем не менее, я рубил скульптуру, писал картины, так что нет у меня такого заострения — где было легче, где сложнее… Хотя мозги — впереди действа: сначала замысел, а ведение реализаций уже потом. Теперь уже все это компактнее идет, а тогда — то обрывы света, то еще что… Но, тем не менее, все это не мешало мне работать, потому что я помнил: древние художники при свечках работали, почему бы и мне не работать? Так что я за свою жизнь никогда не был особо претенциозен к условиям работы — пришла мысль, давай, шпарь вовсю… Так я и делал, жил и работал.

Скажите, какие интересные случаи или истории происходили с Вами на Пушкинской, 10?
Ну, события… События разнообразные. Были и гости и друзья, много запутанного было, и хорошего и плохого, и всякие грани я переходил, бывало. Но это так, досуг, развлечение, тусовочное что-то; я противник таких вещей, это не дает просторов для дальнейших замыслов, так что за последние 3–4 года я это прекратил, мне это не нужно.  Тем более что и так потерялось много талантливых сподвижников, например Овчинников Вадим или вот Понизовский — блестящий был режиссер, с ним приятно было на тему культуры, театра общаться. Это мне больше давало, теоретически мы что-то обосновывали, решали…

Как Вы на данный момент оцениваете культурную и общественную значимость деятельности арт-центра «П-10»?
В последнее время я заметил резкий упадок. Он объясняется скорее большим отсутствием подготовки художников, которых я уже называю псевдохудожниками; потому что чтобы развивать искусство, нужно знать не только законы рисунка, композиции и прочего, а нужно быть всесторонне развитым — в истории искусств, в истории общественной и так далее. Не обязательно лезть в политику, но наблюдать, следить… Упадок объяснятся некоторыми самооправданиями — «мы андеграунд, авангард», — но это новые какие-то слова, придуманные… Я 20 лет учился русскому языку, и вот теперь опять. Авангард уже давно существовал еще в начале XX века, во Франции. Смешно опираться все время на одно и то же, когда нужно развивать свое «я», свою субстанцию, свой собственный путь. Это скорее ближе к авангарду, чем говорить, вот мы, мол, спонтанные, и давай елозить кистью по холсту, выражая какими-то загогулинами выкинутую мысль. Это ничего не дает, а спонтанная мысль — это идея, которую нужно реализовать, иногда нужно и понаблюдать за миром и за жизнью, прежде чем приступать к спонтанным движениям. И вот когда созреет, то тогда и выражать на холсте. Бывает, конечно, беспредметная живопись, но и там можно почувствовать какой-то сдвиг, какой-то сюжет — отрицать ничего не надо. Но для настоящего искусства должна быть выношена какая-то мысль.

Являетесь ли Вы членом каких-либо других творческих союзов кроме «СК»?
В принципе, я являюсь будто бы кандидатом в СХ, но очень разочарован: там какая-то мышиная возня — кто кого передавит. А участие в выставках я принимал во все годы. И это сыграло очень положительную роль. Когда ты ставишь свою работу рядом с другими, то все-таки сопоставляешь, сравниваешь и видишь, чего добился, а чего нет. Некоторые ребята такие блестящие вещи делают, что даже приятно смотреть. Так что я к этому положительно отношусь, но и там, и тут, и везде идет эта возня и грызня; правда, это меня мало волнует. Чтобы добиться чего-то, нужно получить образование, а этого часто нет, и вот они остаются на среднем уровне и какие-то радикальные приемы… нет, не могут применить. Вроде бы все и похоже, и понятно, но души нет. Конечно, это ради денег, но нужно помнить: сколько ты в искусство не вкладывай, обратно ничего не получишь. А все эти союзы давно топчутся на одном и том же месте, выдавая велосипед за свое собственное изобретение.

Есть ли, по-Вашему, какая-то принципиальная разница между деятельностью разных творческих союзов (ЛОСХ, IFA,ТСХ, «СК»)?
Нет никакой разницы. И там талантливые, и здесь. И там идиоты, и здесь. И там стремятся к чему-то сверхъестественному, и здесь. Но ведь выше себя не прыгнешь. Есть разные художники, но вот между союзами какой-то разницы нет: есть и положительные и отрицательные фигуры — в семье не без урода. Но вот что касается тех, кто из руководящей сферы, считающих себя такими прямо руководителями, организаторами… Ведь на самом же деле рядовым художникам просто некогда заниматься этой шелухой. Поэтому преотрадно видеть и в СХ  немало очень серьезных ребят, которые вкладывают свою внутреннюю силу, вкладывают школу в свои произведения, а среди руководящих больше наоборот — много крикунов, болтунов, не развивающихся в области искусства. Языком культуру на построишь.

Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Это действительно именно она начала организацию неформалов и талантливых, живых и понесла за собой, потянула немало блестящих ребят. Для меня это очень прогрессивный элемент, здесь возникли свои традиции, свой ход. Только за последнее время немного приглушили свой шаг — возню какую-то создали. А сначала шло очень хорошо; и при более худших условиях вели к чему-то необычному, а сейчас вдруг приутихли. Больше всего появилось грунтовщиков вместо носителей искусства, я даже сомневаюсь иногда, что они как маляры справятся. В последнее время значение «Пушкинской» падает. С другой стороны, Юлий Рыбаков начинает реставрировать это все, и я охотно подключился к этому занятию, потому что было больно смотреть. Я верю в будущее, все равно вырастет и создастся, поэтому я за «П-10», а недостатки, это закономерно — то спад, то подъем. Рост все равно продолжается.

Считаете ли Вы актуальным для современной зрительской аудитории свое творчество?
Я сегодняшнего дня дитя, не вчерашнего и не позавчерашнего… Конечно, считаю. Потому что я думаю так: вот Веласкес — дитя своего времени и создал свое искусство. И я иду по тому же пути. И понятия «современное», «несовременное» для меня не существуют. Любой человек, родившийся сегодня, уже несет в себе определенные потенции, которые в нем заложены. Поэтому нельзя отрицать, что это современность. Другое дело, согласен я с собой или нет… Не можешь понять, дает ли это энергетику, я не вижу себя со стороны. Я могу посмотреть — вот руки, ноги. Но лица-то я не вижу! Но считаю, что раз я дитя этого века, то я, по крайней мере, стараюсь быть им — дитятею современного века.

Над каким произведением Вы работаете сейчас?
Сейчас я закончил одну из скульптурных работ, теперь хочу живописью заняться. Но конкретнее сказать не могу, надо поймать мысль, она должна быть живая. Я не собираюсь ограничиваться  одной скульптурой, хочу заняться еще рисунком, живописью. Почему я не могу остановиться? Да потому что я живой человек! Вот когда мой моторчик йок, тогда можно считать, что-то я гавкнул, или не гавкнул, или не догавкнул, но пока моторчик бьется — буду биться и я.