Олег Зайка родился в 1963 году в Западной Сибири. Учился в Пензенском художественном училище им. К. А. Савицкого. Живет и работает в Санкт-Петербурге. Живопись и графика художника приобретены Государственным Русским музеем, в частные коллекции и музеи России, США, Германии, Японии, Италии. Член Товарищества «СК».
— Здравствуйте, Олег. Позвольте задать Вам несколько вопросов про Вас, Ваше творчество и вообще про «П-10».
— А это надолго? Я сейчас должен уйти, товарищи наверху ждут. Это быстро.
— Хорошо, я с Вами, если Вы не против.
Послушно поднимаюсь по лестнице на самый верх, почти на крышу. Оказываемся в небольшом кафе, перегаром пахнуло (выходной день). Неформальная молодежь утонула в диванах и в клубах дыма. Вот это подстава — я здесь на своих пятнадцатисантиметровых шпильках не в тему, мягко говоря. Дергаемся в одну дверь, потом в другую, третью. Похоже, нас здесь не ждут. Неужели мой Зайка хотел сбежать, запутав следы? Но я девушка настойчивая, терпеливая.
— Продолжим, — говорю.
— Неудобно как-то дома: жена, маленький ребенок.
— Ничего, мы прямо здесь, на подоконнике.
Наконец Зайка сдался, пригласил к себе в мастерскую. Такие уж они художники — не любят вторжений.
— Вы проходите, разувайтесь: у нас чисто.
Дома, конечно, никого не оказалось. Места немного, но уютно. Проходим за рабочий стол — «визитную карточку». Я думаю, стол может рассказать о его хозяине больше, чем что-либо еще. Была бы моя воля, я бы создала музей столов и стульев из мастерских художников или хотя бы их выставку. Вот и этот стол — брутальный, сколоченный из досок, я бы сказала, верстак. Вот он — мужик из Сибири. На столе компьютер.
— Ящик — мой кормилец. В последнее время плотно мультипликацией занимаюсь. Картины продаются не так уж часто, и на них семью не прокормишь в наше время особо.
На стене прикреплены кнопками детские рисунки. На противоположной уже не детские —Его, взрослые картины. Казалось бы, простые предметы — банки, спичечные коробки, туалетная бумага — вдруг приобрели эстетическую ценность и стали объектами искусства. Это, своего образа, брутальный ответ Уорхолу в духе соцарта. Изображая их нарочито монументальными, он придает им новое звучание и глушит стереотипы сознания. На первый взгляд живопись Олега Зайки кажется простой, доброй, где-то примитивной. Но это лишь на первый взгляд. Все эти предметы, каракули, зигзаги, стрелки, штрихи наполнены энергией и складываются в вереницу насыщенных смыслом знаков, образуя своего рода ребус. Говорят, тайна доступна детям, влюбленным и мудрецам. Это все про него. Его творчество — попытка раскрыть наше бессознательное, наше — «прочитать» в красках образы, коды.

Олег, а откуда Вы черпаете идеи для своего творчества?
Я стараюсь брать темы из жизни. У искусства должны быть корни, иначе оно не интересно. Вот, например, диптих «Туалетная вода» вообще создан на основе рисунка сантехника. Он нарисовал его карандашом на листочке, чтобы сделать чеканку для туалета и ванной. Очень большой оригинал был, целый этаж самогонных аппаратов имел.

Да, это Олег умеет — выхватить из предмета, образа комическое, объюморить, если хотите. Героями его творчества становятся пожарные, беременные гимнастки и прочие с советских агитплакатов и всевозможных инструкций.

Как развивалась Ваша творческая жизнь в Петербурге?
В 1987 году перебрался в Ленинград, к друзьям. Пришлось какое-то время побездомничать, потом удачно получил и работу и жилье сразу. Был членом клуба независимого искусства «НЧ/ВЧ», который граф Сумароков основал на Каляева. Потом были мастерские на Фонтанке. Вместе с Олегом Масловым и Алексеем Козиным создали группу «Новые дикие». Дикость вообще была популярна в 80-х и у нас, и на Западе, она была везде и во всем.

Это была дань моде?
В какой-то степени да, но на самом деле для нас это было настоящим делом жизни. Понимаете, художник по мере развития осваивает разные стили, направления, растет до абстрактного искусства. Был долгий путь, прежде чем я к этому пришел, причем довольно рано. Уже на втором курсе художественного училища рисовал работы, на которые смотрели с удивлением и непониманием. Это было не стремление чего-то нарушить. Просто я изучал натуру и одновременно историю искусства. И постепенно от Репина шел дальше, дальше и дальше, открывал для себя все новое и новое.

В чем дикость выражалась?
Это были экспрессивные работы, насыщенный цвет, колорит. Был период просто дичайшего фовизма. Картины писались на основе детских рисунков, ну совсем детских (показывает на рисунки дочери на стене). Писали много, на всем, что под рукой: на каких-то картонках, на занавесках для ванны, на кухонной клеенке. Поэтому, к сожалению, многие работы не сохранились, просто разрушились со временем.

Вы не пытаетесь вернуться к былым темам?
Темы остаются вечными, меняются образы. Предмет должен быть интересен, чтобы с ним захотелось поработать.

А для современной зрительской аудитории Ваше творчество актуально?
Думаю, да. Тема банок и коробок особенно. Сейчас как раз все по старым временам скучают. Это возврат от поп-арта к натюрморту. Он многое говорит о жизни и дает ощущение времени, которое в нашей стране не меняется. Живопись делается ради живописи, потом искусствоведы делают из нее товар и начинают им усиленно торговать. Это разные вещи, которые не связаны между собой.

То есть нельзя писать картину и думать, за сколько ты ее продашь?
Это можно, и многие так делают. Как правило, на ней все отражается и отрицательно сказывается на качестве. Картина, чтобы быть хорошей, должна быть создана с чистыми мыслями, как живое существо. Главное, чтобы это было честно и добротно, иначе это будет халтура.

А сейчас что-то пишете?
Конечно, художник постоянно должен работать. Пишу небольшие эскизы, импровизирую на тему предстоящей большой работы, что требует как следует все обдумать. Идеи появляются в ходе упорного труда.

Как и когда Вы оказались на Пушкинской, 10?
После мастерской на Фонтанке (все оттуда разъехались) какое-то время не было мастерской. Потом вместе с другими независимыми художниками обосновался в пустующем доме на улице Пушкинской. Мне удалось захватить мастерскую (кв. 88). Она пустая стояла, все боялись туда забираться, там раньше предприниматели занимали место. Я повесил на ней свой замок и стал работать.

Где было легче заниматься творческой работой: на старой «Пушкинской» или на новой?
На старой — площади были огромные (кухня только была как вся моя мастерская сейчас); места было гораздо больше, но с удобствами плохо: не было ни отопления, ни света, ни воды. На новой — спокойнее, но тесновато.

Какие интересные случаи или истории происходили с Вами на Пушкинской, 10?
Много всего было. В основном мы боролись с трудностями. Электричество добывали из соседнего дома, провода натягивали. А однажды случился пожар, как раз после выборов Ельцина. Мы спали, вдруг услышали какое-то потрескивание. Я туда бросился бежать, а там уже стена пламени. Когда приехали пожарники, началось настоящее стихийное бедствие. Чтобы попасть в горящую мастерскую, они ворвались к соседней художнице, согнали ее с кровати и начали ломать стену. Они залили всех: и тех, кто снизу был, и тех, кто сбоку. Потом мы целый день перетаскивали картины из одной части дома в другую; к счастью, их удалось спасти. Разные случаи были.

Как Вы оцениваете культурную и общественную значимость деятельности арт-центра «П-10»?
Не мне оценивать… Люди ходят, им интересно. Значит — это кому-то нужно. В основном это молодежь. А Вы разве не ходите?

Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Для меня это дом — любимые жена и дочь, моя крепость — сплоченный коллектив, друзья, готовые помочь в любую минуту, и моя мастерская, где я тружусь.