Беседу вела Полина Цанько.

Как начиналась Ваша творческая жизнь?
Я не знаю, как это началось. Скорее всего, мое увлечение искусством началось в те годы, когда мама водила меня и моего друга в Эрмитаж. Естественно, в те годы, совершенно не замечая Рембрандта с Рубенсом, мы мчались либо в Рыцарский зал, либо в отделы первобытных культур, где нас почему-то притягивали разложенные веером в витринах наконечники для стрел. Кажется, составлялись даже хитроумные планы их похищения. У меня не существовало никакого плана жизни, не было намерения «стать художником». Моя юность была беспутна. Однако все пришло совершенно естественно и, как мне теперь кажется, единственно верным для меня путем.
В те юные годы, когда мои литературно одаренные друзья начали писать стихи, я почувствовал, что только в живописи смогу обрести свой язык. Именно в живописи я могу выразить свое отношение к окружающему миру, свои мысли и чувства. Все это началось лет в шестнадцать-семнадцать. И очень активно. Я занимался самообразованием. К тому времени у меня появились знакомства с некоторыми художниками и искусствоведами. Это болото меня прекрасно затянуло. Одним из первых моих проводников в мир искусства стал Евгений Павлович Семеошенков —художник, человек совершенно сумасшедший, тончайший колорист, чувствовавший живопись каждым нервом. С ним было много всего — от разговоров и путешествий по музеям до совместных выездов на этюды. Через него я познакомился с Мишей Шемякиным и искусствоведом Юрием Павловичем Филатовым. Был Вахтанг Кекелидзе — хороший художник и гениальный копиист (в Эрмитаже копировал работы Рубенса). Он работал в Кировском (ныне Мариинском) театре на ничтожной должности — маляр-декоратор, такой Ванька Жуков. Через год-полтора он взял меня своим сменщиком. Мне тогда было 19 лет.
Вскоре после моего поступления в театр там была организована бригада по восстановлению спектаклей,  по различным причинам надолго выпавших из репертуара. Мы восстанавливали «Медного всадника», «Хованщину», помогали в новых постановках «Лоэнгрина» и «Судьбы человека». Главным художником театра был С. Вирсаладзе, а непосредственно возглавлять реставрационную бригаду пригласили Кирилла Борисовича Кустодиева, сына великого художника. В отличие от своего отца, Кирилл Борисович был исключительно театральным художником. Он-то и стал моим непосредственным начальником. Для меня это была великая школа! Я проработал там около пяти лет.
Со временем нас начали сокращать. Вскоре я побежал устраиваться на работу в Эрмитаж. К этому времени в хозчасти работали мои друзья: Костя Кузьминский, Миша Шемякин, Володя Уфлянд. Я явился в отдел кадров с железной установкой: не уйду, пока не примут на работу. В отделе кадров мне сообщили, что свободных мест в хозчасти нет, зато есть вакантное место дежурного электрика. Я с радостью согласился. Электричества я до сих пор боюсь и не понимаю. К счастью, вскоре было найдено место в хозчасти, и я благополучно внедрился в общество моих единомышленников. Мы оказывались лицом к лицу с величайшими произведениями искусства. Получив разрешение, мы могли совершенно свободно рисовать и бесплатно копировать работы. Две вещи я абсолютно довел до конца: маленький натюрморт Снейдерса и «Девушку, держащую плод» Гогена. Но этого нам было мало! Воспользовавшись существующей в Эрмитаже традицией время от времени устраивать выставки творчества сотрудников музея, мы выставили свои работы. Разница заключалась в том, что мы выставили свои опусы в Растреллиевской галерее, то есть в помещении, которое доступно всем посетителям музея. Кроме того, мы еще и пригласительные билеты напечатали! Но на третий день мы пришли в галерею и не обнаружили своих картин. Выставку опечатали. На нас обрушился праведный гнев организации, которая в то время очень заботилась о народном целомудрии…
Мы находились в состоянии жуткой депрессии. Нас стали обвинять в «тунеядстве». Обратившись лицом к холсту и таким образом оказавшись задницей к «обществу», мы делали свое дело.
На что же я жил все эти годы? Через Мишу Шемякина я познакомился с наместником Псково-Печерского монастыря архимандритом Алипием ( в миру Иван Михайлович Воронов). Прекрасный человек! В отличие от большинства своих коллег, искренне верующий человек, настоящий хозяин и руководитель, художник по образованию. Я два лета подряд работал в Псково-Печерском монастыре, потом мне довелось поработать еще в церквах на Псковщине и в Сибири. Я работал в заданном каноне, и этот механический труд много мне дал.
Еще в конце 1969 года мне удалось взять в аренду мастерскую в Кустарном переулке. Там я успешно работал. В 1971 году удалось устроить выставку. Собралось человек 10–11 художников. Среди них были Юра Жарких, Игорь Захаров-Росс, Владлен Гаврильчик, Игорь Синявин, Юра Галецкий и другие. Правда, через несколько месяцев выставка была закрыта, благодаря все тем же ребятам в серых костюмах. Но мы боролись и не теряли надежды. В 1974–1975 годах я участвовал в работе по организации вставок неофициального искусства в ДК им. Газа и ДК «Невский». В конце 1980-х годов прошли выставки в США. А уже в 1990-х годах мои произведения наконец-то получили признание на родине.
На сегодняшний день работы Владимира Овчинникова находятся в собраниях Государственного Эрмитажа (Санкт-Петербург), Государственного Русского музея (Санкт-Петербург), Государственной Третьяковской галереи (Москва), Литературно-мемориального музея Ф. М. Достоевского (Санкт-Петербург), Государственного музея истории Санкт-Петербурга (Санкт-Петербург), Музея современного искусства (Москва), Метрополитен музея (Нью-Йорк, США), Музея советского неофициального искусства (Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, США), Художественного музея города Пекина (Китай), Художественного музея города Тарту (Эстония), а также в частных коллекциях в России и за рубежом.

Была ли у Вас своя мастерская до Пушкинской, 10?
Да. Когда я устроился работать в Дом культуры в Парголово. Моя работа заключалась в написании киноафиш и объявлений. Милая и идиотская работа. Самое главное, что там у меня была замечательная мастерская! Затем я работал в мастерской в Кустарном переулке. Ну и потом мастерская у меня дома!

Как и когда Вы оказались на Пушкинской, 10?
Никак. Это добрая воля моих друзей-художников. Я здесь с 2000 года. Мне нравится моя мастерская на Пушкинской, 10!

Как Вы оцениваете культурную и общественную значимость деятельности арт-центра «П-10»?
Я очень рад, что существует такое место. Место, собравшее различных художников, каждый из которых работает в своем жанре. Художники, собранные здесь, — это действительно очень талантливые люди. Настоящие художники! То, что сегодня городские власти оказывают содействие «П-10», это, конечно, очень хорошо! У «П-10», естественно, было начало, но пусть не будет конца!

Являетесь ли Вы членом каких-либо других творческих союзов кроме «П-10»?
Да, я еще вхожу в IFA. В творческие союзы меня устраивают друзья. Сам я бы не стал входить в тот или иной творческий союз. Я чувствую себя одиноким волком. Только я и мое творчество!

Кого из художников Запада и России Вы считаете наиболее значимым? Чье творчество оказало влияние на становление Вашего художественного метода?
Я с детства интересуюсь творчеством разных художников. Конечно, с возрастом меняются приоритеты, но остаются пристрастия к определенным направлениям и художественным школам. Огромный интерес для меня представляет русская икона, произведения мастеров Северного Возрождения (особенно Рембрандта). Моя непреходящая любовь на протяжении всей жизни — это Эль Греко. Из художников уже нового времени мне наиболее близки Сезанн и Матисс. Кстати, Матисса сейчас почему-то редко вспоминают, а ведь он чистый художник — без примесей и дидактики. Мой самый любимый художник новейшего времени — это английский  художник-экспрессионист Фрэнсис Бэкон (полный тезка известного философа!). Именно он возвратился к фигуративности в западноевропейском искусстве.

В каком жанре Вы больше всего любите работать?
Никогда серьезно об этом не задумывался. В середине 1980-х годов у нас в стране начали печатать Борхеса. Мне нравятся произведения Борхеса и Маркеса. Анализируя творчество этих писателей, обычно используют термин «фантастический или магический реализм». Я считаю, что этим термином можно обозначить мой жанр в живописи. На фоне повседневной и реалистичной обстановки появляются мифологические персонажи или ангелы. Существа из параллельного мира освещают подъезды и лестничные клетки, преображая повседневность и вселяя светлую надежду.

В чем заключена символическая традиция Вашего творчества?
Я смотрю на искусство широко распахнутыми глазами. Отдельные аспекты европейской культурной традиции в разное время становились близкими для меня. Я своего рода алхимик, который из грязи выплавляет крупинки золота. Важно увидеть необычные явления в окружающем мире, но еще важнее оформить увиденное.

Что заставило Вас заинтересоваться скульптурой?
Иногда мне необходимо тактильное ощущение формы. Мне необходим некий тренинг. Самые известные скульптурные композиции: «Жертвоприношение Авраама» (сейчас находится в Эрмитаже), «Леда», «Иллюзионист». Все началось с того, что я участвовал в творческой акции, которая проходила на Фарфоровом заводе. Но я увлекся не росписью чашек и тарелок, а материалом и формой.

Как Санкт-Петербург повлиял на Вашу творческую деятельность?
Это мой родной город. Как влияют на человека солнце и воздух? Так на меня повлиял Санкт-Петербург. Этот странный и прекрасный, самый нерусский город в России, озаренный мыслью великого Петра I. В Санкт-Петербурге много негативного, тем не менее это мой родной город. Здесь много России, но со вкусом Европы.