Шаламберидзе Роланд (1). 17 июня 2007 года.

Скажи, пожалуйста, как начиналась твоя творческая жизнь, где и когда?
Хороший вопрос. Надо хорошо ответить (смеется). Я бы не сказал, что началось все внезапно, наверняка моя творческая жизнь началась уже с самого рождения, постепенно и плавно переходя из одной области в другую.

А где она началась?
В Грузии, тогда еще бывшем СССР.

В каком городе?
В Кутаиси, где я родился. Ну и, конечно, параллельно в Тбилиси.

Ты где-нибудь учился, что-либо заканчивал?
Сначала, естественно, художественные школы, затем курсы, но ни одно из этих учебных заведений я не закончил… Брал частные уроки у известных, заслуженных художников при Академии художеств в Тбилиси. Была интересная история, почему я оттуда ушел. Один преподаватель, глядя на мои работы, сказал мне: «Парень, ты откуда?» — «Из Кутаиси». — «Я тоже из Кутаиси. Море рядом. Уходи отсюда. Тебя здесь большему, чем ты уже умеешь, не научат». Только через два года до меня дошло, что он имел в виду, и я совершенно согласился с ним.

Ну а как ты в Питер попал?
Я попал в Питер в 1987 году. Мой друг, известный художник-абстракционист, который живет сейчас в Испании, Бадри Ломсианидзе пригласил меня в гости. Это время стало для меня очень полезным опытом. Здесь я получил информацию более обширную, чем мог бы получить в Грузии, кроме, конечно, грузинских концептуалистов. И я решил остаться. Приехал в следующий раз совершенно без денег, и тогда уже попал на «Пушкинскую».

А как это произошло?
У меня с собой в кармане было две небольших работы, маленькие деревянные бруски, когда я первый раз пришел сюда и встретил Игоря Орлова, которого попросил помочь мне продать эти работы хоть за десять рублей. В итоге кто-то действительно купил эти мои работы.

То есть ты примерно с самого начала на «Пушкинской»?
Да, с 1988–89 года.

А до этого у тебя была мастерская?
Да, до «Пушкинской» я работал в мастерской на Васильевском, там работали несколько художников. До этого еще одну мастерскую на площади Труда мы снимали вместе с Бадри.

А в те годы, до «Пушкинской», ты уже выставлялся где-нибудь в Питере?
До «Пушкинской» я где-то выставлялся, но персональной выставки у меня не было. Первая персональная у меня была в Москве в 1991 году.

А когда ты приехал на «Пушкинскую» и увидел здесь разнообразную художественную жизнь, ты уже представлял себе, что это строится культурный центр?
Я, честно говоря, интуитивно чувствовал, что что-то создается… Потому что здесь тогда сконцентрировалось, на мой взгляд, мощнейшее движение, которое не могло долго существовать хаотически.

А что бы ты мог сказать о своем персональном вкладе в дело строительства арт-центра?
Думаю, мой вклад весьма существенен, а как же по-другому… (смеется)

Напомни, пожалуйста, ты же уезжал в Европу в какой-то период.
Да, это было в 1992 году. Мы — Марта Волкова, Григорий Майопис, Бадри и я — делали выставку в Париже в Киноакадемии современного искусства. Это была первая наша серьезная выставка за рубежом. А уже после 1996 года я уехал надолго в Германию в Мюнхен. И довольно длительный период ездил туда. Там я сотрудничал с некоммерческой галереей «DOGMAR BHERINGER GALLERY» под Мюнхеном.

А в Америке ты сколько прожил?
Пять лет. С 1996-го по 2001-й.

Что тебе дало посещение Европы, Америки? Какие изменения произошли у тебя в творчестве после этого?
Вообще посещение других мест, на мой взгляд, для художника очень важно. Я лично все время питаюсь новой информацией, где бы я ни находился. Ощущаю себя поролоном, впитывающим все это.

И как на тебя лично и на твое творчество это влияет?
Происходит смена эзотерического пространства, мышления, в котором я существую и работаю. Современное искусство Европы в свое время оказало очень большое влияние на меня.

А что дала тебе Америка? Ведь после пяти лет многие уже не могут вернуться обратно. Там ведь очень развитое современное искусство по сравнению с Россией, и ты говорил, что успел уже получить там грин-карту.
Да, я много там работал, делал перформансы, инсталляции, занимался музыкой. И довольно быстро получил грин-карту как специалист по современному искусству.

И все же, почему ты все-таки принял решение вернуться в Россию?
Для меня сложно было привыкнуть к той жизни, поменять питерскую жизнь на американскую. Здесь у меня оставалось очень много друзей. С одной стороны, вроде бы, какая разница, где самовыражаться. Но для меня оказалось важным вернуться в это пространство, на Пушкинскую, 10, потому что я чувствовал себя здесь своим.

То есть в итоге для тебя здесь оказалось больше возможностей для творчества?
Да, так оказалось.

А когда ты вернулся из Америки, это ведь уже была новая «Пушкинская», после ремонта?
Да, новая.

То есть ты имел возможность работать и на старой «Пушкинской», и на новой. А какое из состояний было более подходящим тебе для творчества, когда тебе легче работалось: на старой Пушке, когда это место было еще художественным сквотом, или на новой, когда все упорядочилось и сквот превратился в культурный центр современного искусства?
Не знаю. Я бы не стал так оценивать: когда было лучше или хуже. Во всем есть свои закономерности. И там, и там были свои особенности. Сейчас по внешним условиям, комфорту в центре и в мастерских, конечно, лучше, а тогда была совершенно иная ситуация: все происходило спонтанно, странно, но каждый художник работал тогда, как мне кажется, на пределе своих экзистенциальных и художественных возможностей. Такой стиль близок моему искусству. Поэтому это то, что для меня было ценно в то время. Все было взрывоопасно. А активность для меня — это самое главное. И тогда я был активным, и сейчас активный — вне зависимости от условий.

Ну а вот вспоминая нашу жизнь на «Пушкинской», можешь ли ты рассказать какие-либо интересные случаи — смешные или страшные, может быть, казусные, которые происходили с тобой на «Пушкинской»?
Да, бывало всякое. Вот, например, однажды ко мне на «Пушкинскую» приехала одна моя подруга из Нью-Йорка и привезла оттуда ЛСД. Как все великие музыканты и художники, время от времени использовавшие этот наркотик в поисках новых горизонтов сознания, я должен был попробовать приобщиться к этому опыту. Однако, в первый раз я переборщил, приняв слишком большую дозу… (Хотелось бы попросить молодежь не повторять мой опыт — это слишком индивидуально и весьма опасно!) После этого я увидел свое тело лежащим в моей мастерской, и тогда я подумал, что смерть — это ведь совсем не страшно, подобно тому, как отрезать у себя ногти. Единственное, за что я стал переживать, так это за то, что теперь у моих друзей будет много ненужных хлопот с моим телом. Когда я пришел в себя, первое, что я увидел — это свои работы. И они мне страшно не понравились. Многие я порвал тотчас же. По сравнению с тем, что мне увиделось сверху, когда мое тело лежало внизу, все это показалось мне детским лепетом. Я вышел на улицу и начал кричать некоторым художникам, что я — современный художник, и если они тоже считают себя таковыми, то должны порвать и выбросить все свои работы.
Еще один незабываемый случай с Петром Охтой. Мы ехали на машине от Коли Медведева с Петром Охтой и Бадри. Я сидел за рулем, и, когда мы проезжали мост, мне позвонили и сообщили очень страшную для меня информацию. Это было ужасно, я не знал, что делать, так как нужно было очень срочно добраться до места, а машину я оставить никак не мог. Тогда из машины вышел Петр Охта, встал перед ней, взял в руки разные тряпки и стал разводить все машины, троллейбусы, чтобы они пропустили меня. Это было удивительно — вплоть до Пушкинской время от времени он расчищал мне дорогу, и машины действительно пропускали меня. Это была просто фантастика. Это один из самых запомнившихся мне случаев. А так, конечно, было много всяких интересных историй.

Ну а как ты сейчас оцениваешь социальное и культурное значение нашего центра в рамках города, страны?
Я думаю, что это место еще не до конца оценено, изучено и проанализировано. Вероятно, это дело будущего. Замечательно, что центр продолжает существовать и развиваться как живой организм. И слава Богу. Несомненно, он имеет огромное значение для города, об этом и нечего говорить.

А как тебе кажется, он достаточно широко известен или это все-таки достаточно узкие круги людей, вращающихся в современном искусстве?
Несомненно, широко известно, но мне бы лично хотелось, чтобы оно было известно гораздо большему кругу людей.

Ну, то, что хотелось бы, — это понятно. А вот что для этого нужно делать — вот это сложный вопрос. А, скажи, пожалуйста, кроме «СК», ты являешься членом какого-либо творческого союза?
Я являлся членом Ассоциации современного экспериментального искусства, которую создали мои друзья в Америке. У организации не было официального статуса, туда входили разные люди — художники, музыканты, занимающиеся экспериментом в искусстве.

А здесь ты не являлся и не являешься членом других организаций?
Нет.

Можешь ли ты рассказать, над чем ты работаешь сейчас? Я знаю, что у тебя сейчас сложный, но плодотворный период.
Я готовлю большую персональную выставку, которая будет проходить в Большом выставочном зале Союза художников, и откроется она 29 августа 2007 года. Я довольно много уже работаю над этим проектом, но есть вещи, которые пока еще никому не показываю.

А этот проект уже имеет какое-то название, концепцию?
Да. Одно из возможных названий — «Семь элементов и физическое тело человека, или Письма к Богу». Это будет выставка актуального искусства, все работы которой будут выполнены из экспериментальных материалов — из абсолютно необычных материалов.

А как ты сам считаешь, твое творчество в данный момент является актуальным для зрительской аудитории?
Любой художник считает свое творчество актуальным… (смеется)

Сейчас просто слово «актуальный» стало модным, повсеместно употребляемым термином, однако часто искажается настоящий смысл этого понятия применительно к искусству.
Да. Но я действительно считаю, что темы и материалы, с которыми я работаю — это актуально сегодня. Думаю, что те работы, которые я сейчас готовлю к выставке — это и есть самое настоящее актуальное искусство.

Ну и последний вопрос: что для тебя значит Пушкинская, 10?
Как бы сказать точно. Ну, это как для птицы — дерево, а для рыбы — море, океан. Вот это для меня она и значит. Это единый организм, с которым связано мое тело, моя жизнь.

И ты, несомненно, являешься неотъемлемой частью этого организма, как и все мы…

Шаламберидзе Роланд (2). Интервью брала Надя Хотимская.

К какому направлению современного искусства Вы бы отнесли свое творчество? В каких направлениях Вы работаете?
Концептуализм. Хотя, в принципе, я считаю, что определение творческого метода художника — это задача для искусствоведа. Я не хотел бы заранее определить мой мэйнстрим, мое направление… Все это будет видно в сентябре на моей персональной выставке.

Как пришли именно к этому методу и направлению? Какие другие этапы и периоды поисков своего художественного метода этому предшествовали?
Благодаря изучению дзен-буддизма, Карлоса Кастанеды и таких великих художников, как Босх и Раушенберг.

Как Вы считаете, повлияло ли на Ваш художественный язык и стиль искусство других художников? Если да, то что это за художники? То есть это уже названные Вами художники? Босх?
Повлияли, однозначно. Вообще не только художники, и я хотел бы это подчеркнуть: на художника не должен влиять только художник. Чем больше сфера влияния, чем больше диапазон, тем лучше. Композиторы, допустим, должны влиять на художника. Если художник чувствует нюансы композиции, нюансы симфонии, это очень важно. Или вот очень интересная тема: древнекитайская, древнеегипетская философия, буддизм, христианство, Библия и так далее… Это большая сфера. Босх, естественно, меня очень вдохновляет. Я считаю его великим художником.

Вот говорите о буддизме, о христианстве, а Вы сами какую веру исповедаете?
Я человек, который не определил конкретную веру для себя и для других людей. Я космополитичен, можно сказать. У нас Бог один. Это очень простой вопрос, и человечеству уже давно пора это понять (смеется).

Как Вы рассматриваете свое творчество в контексте современного искусства? Считаете ли Вы себя продолжателем традиций русского или западного авангарда, или же у Вас свое собственное независимое направление?
В принципе, это долгий разговор, а я хотел очень коротко ответить на все вопросы. Поэтому скажу только, что я прошел через классицизм, натурализм, фигуративизм, кубизм, сюрреализм и так далее, и все это уже пройденные этапы для меня. И Кандинский, и Малевич, и Шагал, и многие русские и западные художники на меня повлияли. Особенное влияние в свое время на меня оказал, конечно, Антони Тапьес, это великий испанский абстракционист.

В чем состоит основная идея Вашего творчества? Чем определяется эстетика Роланда Шаламберидзе?
Около года назад я идентифицировал свое искусство как «дзен-арт». Я рассматриваю искусство не только как отдельные его виды, такие, как концептуальный объект, акции, музыка, перформансы, музыкальные перформансы… Я считаю, из всего этого можно вылепить одно направление. Для меня это есть «дзен-арт». В принципе, все сказано в моем манифесте.

Да, я читала. Экспрессия и эмоциональная насыщенность, хаотичность Ваших произведений связаны с Вашим мироощущением?
Ну, естественно, все то, что чувствует человек, тем более я, это все отражается в работах. Например, если человек пьет очень много водки (смеется), посмотришь на его работу и видно: действительно, он пил очень много водки. Это подобно тому, как врач ставит диагноз: если человек профессионал, художник он или искусствовед, он может моментально определить, что это за художник… Допустим, можно ничего не нарисовать, поставить только маленькую черную точку в форме три на три метра и этим все сказать. Просто, да?.. Главное, кто как это воспримет. Знаете, это не так просто. Вот я, например, к этому и хочу прийти, а как это произойдет — это уже другой вопрос.

Касательно вашего манифеста: почему Вы выбрали именно этот стиль — доведение описания внутреннего мира до абсурда? В чем и как это выражается?
Ну, в принципе это тоже отражение моего мировоззрения, а конкретно «дзен-буддизма». А вообще это мой образ жизни, да!

Учились ли Вы академическому письму или же сразу стали работать как авангардный художник?
Я учился в художественной школе, естественно. Быстро ее прошел и потом учился некоторое время на подготовительных курсах у преподавателей Академии, брал частные уроки у заслуженных художников СССР и так далее… Ну а потом я сам от всего этого отошел, и это долгий разговор, почему так произошло… Затем я уже сделал самостоятельный выбор и стал участвовать в неофициальных организациях.

А почему Вы отошли от этого?
Однажды, когда я сдавал экзамен, один преподаватель спросил меня, откуда я. Я ответил: «Ну, я из Кутаиси». Кутаиси недалеко от моря находится…

Да, там Маяковский родился…
Да, Маяковский родился там… Практически напротив меня… Потом преподаватель мне сказал, чтобы я уходил оттуда, потому как я уже был состоявшимся художником и мне не надо было ничему обучаться. Этот преподаватель мне так и сказал: «Иди на море отдыхай, зачем тебе это? (смеется) Зачем? Ты уже все — художник!» На самом деле об этом я два года думал, и действительно я получил очень хороший урок. Я сдал все экзамены и так далее. Нарисовал потом политическую такую картину: коррумпированный ректорат Академии, сдал эти бумаги и ушел оттуда… (смеется) (Роланду тогда было 26 лет. — Прим. ред.)

Какой посыл миру и человеку содержится в Вашем искусстве?
Пацифизм. Я всем об этом говорю: надо любить, а не воевать; это и есть мой посыл. Любить, уважать друг друга, уважать свою планету, уважать космос, уважать вообще пространство и вечную жизнь.

Вы считаете себя художником, уже нашедшим свой авторский язык и стиль, или же Вы все еще чувствуете себя в стадии поисков и экспериментов?
Это весьма относительный вопрос… Я считаю, что я уже состоявшийся художник, но при этом у меня есть постоянное желание  развиваться, искать что-то новое. Я не хочу останавливаться на чем-либо одном. Просто, я думаю, это нехороший исход для художника. Научился рисовать керамику, например, и все… И целую жизнь будешь горшок керамический рисовать… И даже не догадаешься поискать другие формы искусства. Естественно, основную тему для своего искусства я нашел — это то, на чем все это базируется. Но я хотел бы сам меняться, поэтапно: прошел одну ступень, перешел на другую и так далее…

Считаете ли Вы свое искусство актуальным на сегодняшний день?
Да. И я хотел бы подчеркнуть, что у меня есть работы, которые действительно очень актуальны. Они будут показаны на моей персональной выставке на Большой Морской в Союзе художников. Я вообще всегда любил и люблю именно актуальное искусство.

А каковы, по-Вашему, критерии актуального искусства? Как определить, актуально искусство или нет?
Это зависит от искусства. Насколько оно актуально… На самом деле, тут у меня возникают буддистские ассоциации. Сложно назвать какие-то критерии, определяющие, актуально искусство или нет, так как все в мире относительно.

Вы написали своеобразное руководство к действию «Как стать настоящим мастером художником». Советы, которые даете в этом эссе, — это Ваш личный опыт художника?
Да, это мой личный опыт.

Как Вы думаете, к чему должен стремиться современный художник? Какова, на Ваш взгляд, глобальная сверхзадача? Отличается ли задача современного художника от задач художников прошлых столетий?
Я думаю, что в принципе менталитет художника современного и художника прошлого (я имею в виду только гениальных художников!) не отличается. Есть определенная ниша в сознании, эзотерический менталитет, которые очень сходны по состоянию. Сознание современного художника и художника или мыслителя прошлого времени не изменяется. Сознание вечно и на него не влияет время. Плюс это еще очень сложный вопрос о том, что такое «время»… Разные времена могут идти и развиваться параллельно друг другу. Научно мы не можем это доказать, но я верю, что это так, поэтому я не вижу какой-то разницы между художниками прошлого и настоящего.

Как Вы считаете, какова судьба современного независимого, некоммерческого искусства? Есть ли у него будущее в нашей стране?
(Смеется) Если в нашей стране не будет будущего у искусства, вообще никакой страны не будет. В принципе, меня очень волнует вопрос, что такое искусство и как его можно рассмотреть через пятьсот или тысячу лет, до какой точки оно дойдет. Я думаю, что это будет развитие, в котором будут повторяться некоторые фрагменты предыдущей жизни, в частности творчества. Но все равно искусство будет жить, пока будет жить человечество; и вообще, что бы ни случилось, даже если президентом станет танк, все равно искусство будет жить вечно. Иначе невозможно. А относительно независимого, некоммерческого искусства, оно будет развиваться так же, как и коммерческое, так как они взаимосвязаны. На данный момент коммерческое искусство составляет 80 процентов искусства, тогда как некоммерческое — всего лишь 20. Но эти 20 процентов и есть настоящее искусство.