Беседовала Варламова Мария.

Дмитрий, когда Вы стали заниматься профессиональной фотографией?
В 1998 году.

А до этого какой-то опыт был?
Нет. В детстве была «Смена», но она мне ужасно не нравилась. Затем долгое время снимал самсунговской «мыльницей». По уши хватало.

Что Вас тогда интересовало: снимали пейзажи, делали портреты?
Когда я только занялся фотографией, меня абсолютно ничего не интересовало по этой части. Ничего не делал, снимал ребенка на память. Были, в общем, вполне стандартные сюжеты: «Я и Петр с лошадью», например.

А что Вас побудило заниматься именно профессиональной фотографией: работать, выставляться?
Это произошло случайно. Одно время я занимался инсталляцией, сетевыми проектами, компьютерной графикой. В какой-то момент меня осенило: хорошо бы мне в коллажах не чужие фотографии использовать, а самому снять что-нибудь хорошее и полезное. Для этого нужно было купить хорошую «мыльницу».
Вскоре у меня появилась заказная работа, для которой нужны были фотографии. Я как посчитал, сколько должен буду заплатить приглашенному фотографу, тут меня жаба задушила. Я, естественно, взял деньги вперед, пошел и купил на них камеру. За выходные ее освоил, а в понедельник все снял. Вот так оно и началось.

Значит, Ваша творческая жизнь началась с заказной работы. А какого плана она была?
Ничего интересного. Какая-то рекламная съемка.

В данный момент над каким проектом Вы работаете?
Сейчас я разрабатываю несколько проектов, но выделить из них главный, доминирующий невозможно. Просто есть ряд определенных тем, которые параллельно разрабатываются. Возможно, некоторые из них однажды будут закончены.

Расскажите, пожалуйста, о Вашем последнем проекте.
Называется он «Москва — Лиссабон». Суть проекта проста: берешь и пишешь послания в разные community, дескать: «Дорогие мои, я вот тут собрался, весь такой красивый, ехать в Европу. Желаю вас снимать, всех желающих безвозмездно, то есть даром, как говорится». Ну и, собственно, народ пишет.

Много желающих?
Я не могу сказать, что много, но достаточно.

То есть народ откликнулся.
Да, народ откликнулся на всех языках.

Но Вы ведь не знали этих людей?
Совсем не знал. Просто едешь и составляешь по ходу дела маршрут. Поснимал в Копенгагене. А куда дальше? Списываемся: «Дорогая Мэри, будете ли Вы в Амстердаме завтра?» — «Не буду». Ладно, тогда едем в Берлин.

То есть это была своеобразная импровизация?
Абсолютная импровизация. Вплоть до того, что приходишь в кассу и, поскольку вопрос так и не был решен до вечера, спрашиваешь: «Куда у Вас есть сегодня билеты, чтобы уехать?»

Даже так?
Да.

А какова была идейная основа этого проекта?
Я как-то изначально предполагал, что это будет просто серия портретов совершенно случайных людей, что очень важно. Потому что если даже я хватаю тебя за фалды на улице и говорю: «Ой, дай-ка я тебя сфотографирую», то все равно это мой выбор. А здесь от меня ничего не зависело. Может, там крокодил страшный случится.

То есть Вы даже не видели фотографии этих людей?
Нет, откуда? Я и не просил никаких фотографий.
Дальше стало совсем интересно, потому что в итоге только два человека оказались уроженцами непосредственно тех стран, в которых они живут. Все остальные, проживая в какой-то определенной стране, родились совершенно в другом месте и к данному государству обычно не имели никакого отношения. То есть наблюдается ситуация абсолютной эмиграции. Это показательно не только в связи с классическим конфликтом эмигрантов из развивающихся стран и европейцев. Дело в том, что это эмиграция, происходящая непосредственно в самой Европе: поляки, живущие в Бельгии, немцы — в Дании и т. д. Это и было самым важным и главным.

Таким образом, пространство Европы оказывается единым.
Во-первых, оно едино. Во-вторых, это сильно напоминает ситуацию конца Римской империи, когда исчезают старые и появляются новые этнические образования (франки, галлы и т. д.), в результате чего карта изменилась абсолютно. На наших глазах на самом деле происходит аналогичный процесс, просто он не сопровождается вторжением гуннов. А в принципе он равнозначный.

А с чем это связано, как Вы считаете?
С процессом глобализации. Ничего страшного.

Это надо просто пережить.
Да…

Над какими проектами Вы еще работаете? «Москва — Лиссабон» — портретная серия.
Да. Большинство моих проектов именно портретные, во всяком случае, про «людёв».

С чем это связано? Вы проводите какой-то социологический эксперимент?
Никакого опыта не произвожу. Просто в мире еще ничего интересней не придумано. Как придумают, так я «людёв» снимать перестану.

То есть для Вас человек — это самый интересный объект исследования?
Да это вообще единственное, что существует.

А как же природа? То есть человек сам по себе, а природа сама по себе?
Я про природу не уверен. Почитайте Беркли. Человек существует, это я знаю. А остальное…
Помимо всевозможных портретных проектов, разрабатываются и другие, не портретные. Есть один проект, «Шоссе Революции» называется. Не знаю, почему это именно шоссе. Видимо, когда-то оно там проходило. Хотя, на самом деле, оно очень короткое и больше напоминает проспект. Мне просто понравилось чудное название — «шоссе Революции». Да и архитектура там исключительно советских времен: сталинские, хрущевские постройки, правда, есть и вполне современные. Это довольно проходное место и, в этом смысле, весьма характерное. Вот я его и снимаю.

Вы делаете панорамные снимки?
Нет. Это совершенно случайные фотографии: пустой проспект, дом на этом проспекте и т. д.

А в чем состоит концепция данного проекта?
Шоссе Революции как раз то место, где происходит самая обыкновенная жизнь. И эта жизнь обусловлена тем, что случился когда-то год 17-й. Она такова и отнюдь  не состоит из благолепной романтики колодцев городского центра. Миллионы людей живут не выезжая из какого-нибудь Купчино, разве что на праздники. Это очень стандартная и банальная жизнь. И фотографии именно такие, поскольку отражают окружающую действительность.

Значит, сейчас Вы работаете над несколькими проектами. А тот, что связан с Европой, уже закончен?
Вообще не закончен, поскольку он называется «Москва — Лиссабон», но при этом там нет ни Москвы, ни Лиссабона, до которых я просто не доехал. Наверно, я туда все-таки поеду, но в планах на ближайшие месяцы это не стоит. По смыслу проект на самом деле сделан, а формально — надо что-то добавить.

Каковы тенденции развития современной фотографии?
Фотография, с одной стороны, перестала быть каким-то революционным средством. Это произошло давно — где-то после Второй мировой войны (40–50-е). С другой стороны, с точки зрения media, она становится крайне важным компонентом. Я не берусь говорить о каких-то глобальных путях развития фотографии. Просто не вижу в этом смысла, поскольку они на самом деле очень разные: для США это одно, для России — другое.

А в рамках России основные тенденции можете обозначить?
Постепенное расставание со старой кондовой черно-белой фотографией, которое происходит, на самом деле, очень медленно.

Вы занимаетесь только фотографией?
В основном. Но, помимо этого, видео еще снимаю, музыку делаю…

Как Вы познакомились с «Пушкинской», открыли ее для себя?
Это место было общеизвестным. Я бывал здесь до 98 года эпизодически. Пару раз присутствовал на Дне Двора.

А у Вас была своя мастерская до Пушкинской, 10?
Да.

Где?
В разных, порой совершенно случайных местах.

То есть постоянной мастерской у Вас не было?
Времена-то были дикие. Задираешь голову, видишь, что у мансарды окошки забиты, поднимаешься, а там добрая бабушка. Говоришь: «Ой, бабушка, у Вас тут комнатка пустует. Можно, я здесь поживу?» — «А за свет платить будешь?» —«Буду, бабушка, буду».— «Ну, живи». Вот как-то так.

Много Вы мастерских так сменили?
Три.

А на «Пушкинской» в 1998 году оказались?
Да. То есть на старой «Пушкинской» я не жил.

Какова, на Ваш взгляд, современная ситуация на Пушкинской, 10?
У «Пушкинской» как бы двойственная ситуация по сравнению с другими аналогичными центрами. Любое такое место, существующее, допустим, в Европе, имеет иную цель. Обычно все начинается как захват (более или менее легальный) некой территории, дальше задача — выжить. После того как данное поколение благополучно находит свое место в современной художественной ситуации, место начинает либо как-то мумифицироваться, как Берлинская Бетания, либо просто закрывается. Потом приходит новое молодое поколение, берет другой дом, и все повторяется. Но даже такие места, как Бетания, которые в общем мумифицировались, находятся в другой ситуации. У них есть некие мастерские, люди, которые по грантам эти мастерские получают, некая выставочная политика. Они полностью связаны с актуальной ситуацией сегодня.

А «Пушкинская»?
«Пушкинская» — нет. В этом ее специфика. У нее как бы двойственная ситуация. С одной стороны, это аналогичный арт-центр; с другой стороны — место, которое занимается собиранием и сохранением того, что происходило в эпоху того самого нонконформизма. Этой функции нет ни у одного арт-центра, поскольку занимаются данным вопросом совершенно иные институции.

Каковы, на Ваш взгляд, перспективы развития арт-центра?
Перспективы две, в зависимости от того, насколько удачно это будет воплощено в политике центра: либо он станет полумузейным местом, которое хранит память о славных годах, либо это параллельно будет еще и живое место, где происходят какие-то актуальные события.

Но сейчас «Пушкинской» удается совмещать два этих направления?
Относительно, потому что живых мест на самом деле не так много. Поскольку главным направлением, насколько я понимаю, является сохранение наследия «бури и натиска». Актуальная ситуация находится несколько на втором плане. Да, есть несколько живых мест, где что-то происходит. Но, в любом случае, актуальность этого места, скажем, в начале 90-х годов была намного выше. Это не проблема, а констатация факта. Но все это решаемые вещи.

Раньше время было другое. Может, люди изменились…
Люди, как утверждал Булгаков, одни и те же, их только квартирный вопрос портит. Изменилась немножко ситуация, это да. Но именно немножко. Важную роль здесь играет разница культурной ситуации, которая меняется с каждым поколением.

Общаясь с молодежью, снимая ее, Вы наблюдаете этот процесс изменения?
Да, конечно.

В какую сторону?
Я же не с неба наблюдаю. Я не в курсе… Представь себе, что ползет черепашка. Ты знаешь, куда она ползет? Я — нет. Это известно только черепашке. Если известно. Мы можем только констатировать факт, что она движется.

А конечной ее цели мы не видим?
Нет, конечно, это невозможно. Хотя конечная цель у всех простая — жить счастливо и реализовывать себя так, как хочется.

Но молодежь тянется в это место?
Тянется. Вопрос в том, чтобы она еще здесь и оставалась, кроме того, что тянется. Ведь тянуться можно тоже по-разному: прийти посмотреть, попить кофе и пойти дальше, а можно сделать все то же самое, но потом возвращаться.

Вы являетесь членом каких-либо иных творческих союзов кроме «СК»?
Нет.

Я прочитала о том, что Вы определяете Интернет как новую художественную систему и что существует сетевое искусство.
Существовало.

То есть сейчас его нет?
Можно считать, что нет. Оно успешно закончилось крахом. Это был момент, когда только появлялись какие-то сетевые технологии, и художники любили их использовать. Как только сеть стала частью повседневной реальности, это перестало быть интересным в художественном смысле.

То есть это тоже художественное средство?
Все является художественным средством.

Вы занимались сетевым искусством?
Да.

А сейчас?
Нет.

Потеряли интерес?
Абсолютно. Как-то проходил всероссийский фестиваль сетевого искусства под названием «Да-да-нет». Мне предложили поучаствовать. За ночь что-то сочинил и отправил. Получил второе место в категории «арт-проекции», после чего потерял всякий интерес к сетевому искусству, потому что если за ночь можно занять второе место, то нет смысла этим вообще заниматься. Интересно, когда материал сопротивляется. Тогда можно по морде ему дать, еще что-нибудь сделать. А когда он сидит и говорит: «Да, бери меня», скучно. Собственно сетевое искусство в итоге не смогло найти своей рыночной ниши. Грубо говоря, не нашло места вписать себя в арт-рынок.

Что представляет собой сетевое искусство? Как оно может выглядеть?
Это арт-проект с использованием средств Интернета. Примером может послужить один из самых известных проектов Алексея Шульгина 80 какого-то лохматого года или начала 90-х. Я не помню, как он назывался, но смысл очень простой. В e-mail есть определенная команда, и, зайдя на какой-то адрес, по ней (команде) через назначенное количество времени, например, через 15 секунд, у тебя браузер отправляется на следующий указанный адрес. А теперь представим себе, что таких адресов много по всему миру и везде есть страничка, которая через 15 секунд отправится по случайному адресу дальше, когда ты входишь в этот проект. Шульгин был инициатором: это его идея, его реализация. Дальше это подхватывают художники из разных стран, вешают такие странички. Для того времени это было захватывающее зрелище: тык в адрес, и машина начинает сама носиться по городам и континентам.

Может, сетевое искусство возродится, как Вы считаете?
Вполне возможно. Но не сейчас, поскольку на данный момент механизмы арт-рынка не приспособлены работать с такими вещами. В настоящее время сетевое искусство может существовать только в качестве маленькой альтернативы, а для того, чтобы это стало чем-то большим, необходимо, чтобы поменялись правила игры.

Как рождаются Ваши проекты: спонтанно или же Вы долго вынашиваете какую-то идею?
В этом смысле по-разному. А вообще смысл, конечно, один — есть какие-то вещи, которые тебя интересуют. Искусство — это, собственно, что? Способ мыслить.

И способ самовыражения.
Да. Важно то, что когда тот или иной проект закончен, тема, которую ты разрабатывал, в голове проясняется, и можно думать над чем-то другим.

То есть Вы для себя что-то открываете.
Это, прежде всего. Как-то один московский фотограф рассказывал мне что-то про себя долго и упорно. А закончил рассказ словами о том, что есть некий проект, но поскольку денег за него не заплатят, снимать для него он ничего не будет. Вот, такая ремесленническая позиция: табуретки я ваяю.

То есть это не Художник?
Нет. Но при этом продукт абсолютно идентичен. У него хорошие работы.

Значит, он профессионал в своей области, но не Художник?
Да. Не надо спорить о терминах, и все будет хорошо, как утверждал Людвиг Витгенштейн.

Так что важно? Конечный продукт?
Важна интенция — то, что побуждает что-либо делать.

Любой предмет, созданный человеком, можно назвать искусством?
В древнеегипетском вообще нет слова «искусство». Там, правда, и времен только два.

А какой эквивалент вместо слова «искусство» использовали египтяне?
«Ремесло», то есть «умение». Нужно понимать, что существует арт-продукция, а есть причины, по которым она появляется.

То есть искусство — это то, что побуждает?
Да, конечно.

Таким образом, важен непосредственно сам процесс, а не результат?
Процесс тоже мало важен, поскольку это всего лишь то, чему тебя научили, хорошо или плохо.

Тогда, возможно, само зарождение идеи имеет первостепенное значение?
Важно другое: есть некое мышление, или оно отсутствует.

И последний вопрос. Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Дом родной. Проживешь десять лет, так станет родным.