Интервью брала Веста Васягина.

Как начиналась Ваша творческая жизнь?
Она начиналась вместе с организацией группы «Свои», которая как группа тоже прозвучала на «Пушкинской». А вообще, сначала мы вместе учились, все были студентами одной группы Мухинского училища (отделение «программный дизайн»). И если сначала мы пришли туда просто учиться, то потом заразились свободным творчеством, у всех появились какие-то свои идеи, желания, которые мы начали потихоньку нарабатывать. И первая выставка группы «Свои»  прошла еще в институте, пока мы были студентами. То есть группа сложилась еще в стенах училища. Мы пришли на «Пушкинскую», когда уже существовали как группа; у нас уже были выставки и даже некоторый вес в городе, то есть на наши выставки приходило много зрителей. Также был интерес к нам со стороны других художников, все с удовольствием наблюдали за нашими новыми работами. Потом нас пригласили на Пушкинскую, 10, и так как все были студентами-голодранцами и не имели за душой ничего кроме творческого порыва, то все с удовольствием наконец обрели одну общую мастерскую на Пушкинской, 10.

То есть ни у кого до Пушкинской, 10 не было мастерских?
Не было никаких мастерских. Работали дома, на кухне, раскладывали газетки, на газетки ставили раскачивающиеся этюдники, у которых разъезжались ножки, и мольбертов у нас тоже не было — один творческий задор. И, конечно, когда у нас появилась мастерская на «Пушкинской», она сразу стала и нашей общей многокомнатной квартирой. В большой комнате поместились сразу два художника, Саша Менус и Миша Ткачев,  а в других, маленьких комнатах мы разместились по одному. И, конечно, все это было очень здорово, потому что ты приходил работать и видел, что есть кто-то рядом, кто тоже работает. И друг к другу мы все время заглядывали, смотрели, кто что сделал, что-то подсказывали, советовали… А потом мы собирались в большой комнате вокруг огромного круглого стола с самоваром, пили чай и обсуждали работы.

Как и когда именно Вы оказались на Пушкинской, 10?
Мы долго пытались попасть на «Пушкинскую», знали уже, что есть такой дом и что некоторые художники уже там поселились. Нам, конечно, тоже очень хотелось. Мы ходили вокруг, облизывались, не знали, к кому подойти и как что спросить. И в результате все само собой материализовалось. Так как мы уже были группой, которая уже была известна в Петербурге, нас всех вместе и пригласили в 1989 году. Саша Подобед и Виктор Кузнецов как-то договаривались, а я не участвовала в этих переговорах и пришла, когда все уже было готово. А потом уже врезали замок и стали жить и со всеми дружить.

Где было легче заниматься творческой работой: на старой «Пушкинской» или на новой?
Лично я на старой «Пушкинской» провела не очень долгое время, потому что в 1991 году у меня родились дети и я уже не смогла активным образом участвовать. Но, несмотря на небольшой период времени, мое творчество пришлось в основном на старую «Пушкинскую», с 1987-го по 1991 год. Было очень здорово, потому что атмосфера была какая-то сумасшедшая, и это, наверное, связано не столько с домом, сколько вообще со временем. Ведь пришла перестройка, которую никто не ожидал по-настоящему, поскольку мы всю жизнь жили при Брежневе, и которая очень повлияла на людей, и этот период был пронизан свободой. Потому что все очень резко изменилось. И у нас был такой молодой возраст — 20–22 года… Все началось с грандиозной выставки в Гавани, которая собрала всех питерских художников и произвела некий поворот в сознании. Вдруг оказалось, что ты не просто студент, который должен идти на завод по распределению и делать то, что велят. Теперь ты можешь делать то, что ты хочешь, и то, что тебе интересно. Мало того, ты можешь даже это всем показывать, а люди приходят на это смотреть и откликаются. Ведь интерес со стороны был тоже потрясающе огромен, и это очень важно. Потому что, например, современные художники делают выставки, но массового  зрителя нет. Есть люди, которые увлекаются и перетекают с выставки на выставку. Это здорово,  в массовом искусстве никто не ищет ответа на свои человеческие вопросы. Наверное, есть много причин этому: сам ритм жизни изменился, да и выставочные пространства стали более коммерческими, им тоже надо выживать, и они сужаются, уменьшаются, им нужно платить за аренду. Так и круг почитателей  становится меньше, а тогда был такой период, когда прорвались плотины, все стало возможным и доступным. И у зрителя была потребность увидеть, а у художника — показать. Художники и друг на друга с радостью откликались: подходили,  хвалили, говорили приятные вещи, никто никому не завидовал, а наоборот, мы друг друга поддерживали, менялись картинами…
А на новой «Пушкинской» у меня уже не было мастерской, да и я практически не работала. И только в последнее время я сюда вернулась и страшно счастлива, потому что все такое родное и любимое.

Можете ли Вы вспомнить интересные случаи или истории, которые происходили с Вами на Пушкинской, 10?
М-мм… Ну, например, в 89 году к нам пришла Ксюша, ей нужно было сделать нос Буратино. Тогда она постучалась к нам, попросила помочь и осталась навсегда.

Как Вы оцениваете культурную и общественную значимость деятельности арт-центра «П-10»?
Я думаю, что она весьма значительная. Потому что это место для Искусства. И если на первый взгляд кажется, что искусство — это какой-то предмет роскоши, который по большому счету, может быть, и не нужен (картину ведь не съешь, на хлеб не намажешь); а на самом деле, если оглянуться назад и спросить себя, что же остается от веков и от человека? Что мы ценим? Искусство. Или мы идем в Эрмитаж и смотрим на шедевры, и они нам дают энергию и создают настроение, а если мы не будем туда ходить, то праздника как-то и не будет. А искусство человеку дарит праздник, как можно жить без праздника? Без него человек не может ощущать себя полноценным, он тогда не живет, а выживает. И это его разрушает. Человеку нужно чувствовать себя счастливым, прекрасным, иметь энергию и что-то делать. И для этого нужен праздник, отдых. И только искусство это делает, и если его убрать, то человек перестанет быть человеком. Ведь творчество, даже если ты наблюдаешь только его продукт, всегда заряжает и наполняет. Это счастье и свобода: ты знаешь, что можешь сделать, делаешь и доволен тем, что получилось. Потому что всякая деятельность, когда тебе указывают, что и как делать, счастья человеку не приносит.
И это место, Пушкинская, 10, подарило нам множество событий, позволило многим авторам состояться как художникам. Причем тут же находятся и театральные, музыкальные деятели, и издательство имеется. Хорошо, когда есть такое место, куда ты можешь прийти,  где тебе не будут говорить что хорошо, а что плохо.

Являетесь ли Вы членом каких-либо других творческих союзов кроме «СК»?
Нет.

А как Вы оцениваете их деятельность, есть ли между ними принципиальная разница?
Мне кажется, что любые сообщества всегда прекрасны, и я считаю, что не должно быть между ними конкуренции или разделения на хорошие и плохие. Ведь всем хватит места. Соединяйтесь, перетекайте друг в друга, творите, ведь это нормально, что люди соединяются в сообщества по своим ощущениям и уровню своего развития. Ведь этот уровень постоянно меняется, и если сегодня мне интересно с одним человеком, то завтра может быть интересно с другим. И это вовсе не значит, что я перестала любить первого. Я уважаю все художественные сообщества, должно существовать многообразие.

Вы работаете сейчас над каким-нибудь произведением?
Пока у меня в голове только мысли, и они еще не нашли своего физического воплощения, существуют только в задумках.

Считаете ли Вы свое творчество актуальным для современной зрительской аудитории?
Вы знаете, это очень сложный вопрос, и я не хочу об этом думать, так как считаю, что имею на это право. Да, безусловно, я именно сейчас хочу показывать людям то, что я делаю, и хочется, чтобы это добавило им радости,  тепла и поддержки. Но я не хочу оценивать это сама, потому что это работа искусствоведов, а не художников. И, например, даже я, в зависимости от своего душевного состояния, обращаюсь к разным художникам. Это не значит, что один художник актуален, а другой — нет. Может быть, он не актуален для меня сейчас, но это все очень субъективно.

В каких техниках Вы работаете?
Сейчас в основном я работаю в графике, и мои произведения можно в целом обозначить как «гравюра на картоне». Я использую мелованную бумагу, резцом я создаю рисунок. Потом это все обогащается цветом, масляными красками. В этой технике у нас работали практически все члены группы, и результат у нас получался совершенно разный: то есть то, что получается, мало зависит от самой техники. Так что сделать можно все что хочешь, вводить какие угодно цвета — все зависит от фантазии. Вообще у меня была серия «Гербарий чувств», где были природные мотивы: листья, цветы, засушенные плоды. Эти работы были представлены на выставке в 2000 году, к  картинам  были сделаны сопроводительные заметки, выражающие ощущения, связанные с гербарием. Когда ты смотришь на такую картинку, она как засушенный цветок рождает в тебе ощущения, которые тоже можно накапливать и хранить как в коробочке.
А в галерее «Navicula Artis» была выставка работ на другую тему. Она называлась «Подводный мир планеты Нептун». На этой выставке звучала тема серого с голубым — то есть тема воды и льда. Были сделаны листы с текстами, как своеобразный атлас тех организмов, которые «обитают» на планете Нептун.

Я слышала, что Вы также занимались перформансами.
Да, наша группа весьма активно занималась перформансами. И это было очень интересно и весело, я вообще думаю, что правильно соединять художников в таких вот мастерских не по одному, а вместе, если они, конечно, ладят. А начиналось все так: это был 1990 год, мы делали какую-то выставку и решили, что скучно делать просто выставку, и надо бы, чтобы что-то происходило. Мы стали делать какие-то объекты, чтобы оживить обстановку, и сам процесс нас очень захватил. Тогда  мы дружили с театром «Дерево», который на нас очень сильно повлиял.

А как именно на вас повлияла эта дружба?
Антон Адасинский, который был тогда еще неизвестен, попросил нас сделать ему афишу для выступления его театра. Он собрал своих учеников, которые приходили к нему заниматься пантомимой, и они стали что-то придумывать, основываясь на японской практике буто. Антон был тогда сам в «Лицедеях», а театра «Дерево» тогда еще никто не знал, да и сама идея создания театра только зарождалась. И мы сделали штук 20 вариантов афиш, и чего там только не было: коллажи, графика и т. д.. И мы понимали, что, как только сделаем афишу, придется расстаться, а нам этого очень не хотелось. И тогда Антон сказал нам: «А что вы просто так рисуете? Давайте сделаем выставку в коридоре, и все тут повесим». Ну, мы и развесили. А зрители приходили и перед спектаклем смотрели выставку. И тогда Антон говорит: «А что это вы просто так ходите и зрителей не развлекаете? Давайте делайте что-нибудь, пока мы готовимся к спектаклю. Чтобы они не просто выставку смотрели, а еще и на вас смотрели». Мы склеили огромную кальку, повесили ее на стену и стали выклеивать самолетики и пунктиром прочерчивать их путь. И представьте себе, все толпятся, и вдруг на глазах у зрителей появляется картина с летающими разноцветными самолетиками, и они даже в конце начали хлопать. Люди, которые пришли к Антону на спектакль, хлопали нам. И мы воодушевились, а Антон приревновал к нам свою публику. Затем наступило лето, и мы окончательно переместились на «Пушкинскую». А пока мы работали с Антоном, очень сдружились с ребятами из театра «Дерево» — Алешей Меркушевым, Димой Тюльпановым, и они предложили нам устроить что-нибудь совместное на «Пушкинской». Мы пошли осматривать место и попали в жуткий двор, весь заваленный мусором. А на помойке, конечно, ничего делать не хотелось. Тогда мы решили весь этот ужас преобразовать: постелили на землю красивую белую бумагу, расписали ее. Осваивалось пространство: вверх поднимались некие полотна, которые ползли туда до самых верхних этажей. На стене висел стол, висел стул, и, когда сбоку смотришь на них,  возникало ощущение, что все перевернулось и все летит. Ну и музыка тоже становилась частью перформанса. Таким образом, мы провели серию перформансов, которые всем очень понравились.

Вы участвовали в самих перформансах?
Сценарий обсуждался всей группой, мы очень хорошо друг друга понимали, и все с готовностью отзывались и принимали свои роли, процесс созидания проходил очень легко. Наша группа выполняла, конечно, роль художников. Мы не были актерами, только профессиональные актеры, Дима Тюльпанов или Леша Меркушев, исполняли роли, и они решали пластические задачи телом. А художники решали пластические задачи пространства.
И в таком соединении рождалось искусство, и у всех возникало такое хорошее, светлое чувство. Я никогда не была зрителем и не знаю, как это смотрится со стороны. Но участвовать в этом действе просто великолепно, потому что сам процесс подготовки к перформансу уже очень увлекательный: мы делали манекены, гипсовали их, выдумывали просто тьму вещей. И белый цвет был неслучаен, поскольку первое, что художник делает — он кладет перед собой белый холст или белый лист. И это ощущение предвкушения, что ты сейчас будешь туда вторгаться. Это как пройти по белому снегу: одновременно не хочется, потому что он должен остаться таким чистым, чудесным, идеальным, а с другой стороны — хочется пойти и наследить. И это творческое созидательное начало очень похоже на это ощущение.

А в чем, по-Вашему, была уникальность группы?
В музыке есть понятие полифонического произведения, когда, к примеру, играют две руки, у каждой своя отдельная партия, и, тем не менее, в соединении они порождают гармонию. И ни партия правой руки, ни партия левой не может быть названа ведущей, они равноправно участвуют. И я уникальность группы определила бы как полифоническую. Потому что у нас не было ярко выраженного лидера, который бы задавал стиль искусства. Виктор Кузнецов, конечно, был таким творческим и более продвинутым по сравнению со всеми остальными участниками. Он раньше всех начал заниматься творчеством, и всех учил натягивать холсты, разводить краски, и всем подсказывал, как что делать. Но он никогда не руководил, и у нас не было никакой яркой идеологии. То есть идеология заключалась в том, что каждый сам по себе ценен, и в то же время, соединившись вместе, мы порождали некоторое гармоничное сообщество.

Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Тут есть такое ощущение родной деревни, когда ты можешь зайти не в одну квартиру к своему другу, а во множество. Очень приятно, когда ты приходишь на выставку и можешь поздороваться с десятком людей, и они тоже готовы с тобой пообщаться, когда ты можешь зайти попить чаю к половине дома, или что-то сделать вместе.