10 февраля 2008 года.

Мы находимся в квартире Валентина Герасименко.
Валентин Иванович, Вы являетесь представителем более старшего поколения современных художников, расскажите, пожалуйста, как началась Ваша творческая жизнь?
Началась стандартно: с детства, с какого-то обучения незаконченного. Но решающую роль на формирование как художника оказала встреча с художниками круга Арефьева. Я обязан своим формированием Рихарду Васми. Как художник, обладающий определенным мировоззрением, он оказал в моей жизни решающую роль в том смысле, что до этой встречи я как-то бессознательно шел в общем русле. Я думаю, что я бы оставался там каким-то художником, но самостоятельного миропонимания не было бы. Мы с Рихардом плотно сошлись, когда я заканчивал уже университет,  в году 57-м. Это был круг художников уже достаточно зрелых. Они были первые, кто для меня открыл бессмысленность того, что называлось соцреализмом, так скажем, бессмысленность того русла, в котором я мог бы развиваться, не встреть я их. Это был такой переворот, осмысление и западного, и русского, — не традиционного, но другого искусства, другой живописи, чем та, которая была всем привычной. Заканчивает человек Академию, и в него вкладывается определенная матрица, по которой он работает. Ни туда ни сюда — как научили, так и работает. А здесь мои границы значительно расширились. Через них знакомился с разными художниками, в какой-то степени не признанными тогда, стоявшими в стороне от общего такого болота. Эта встреча для меня была решающей в формировании моего мировоззрения как художника.

Вы тогда где работали,  была ли  мастерская?
Нет, дома в основном. Все тогда дома писали маленькие размерчики, и Рихард, даже работая уже на «Пушкинской», так и не вышел на размер больше метра. Мастерской не было и очень долго, до тех пор, пока я, проработав почти 15 или 20 лет на телевидении художником, не ушел оттуда и не стал работать в городе Тосно. Там были художественно-оформительские мастерские, которые занимались оформлением праздников, ДК, всякой такой лабудой. Для меня это было удобно, так как не отнимало много времени, причем я имел свободное расписание, и в то же время мог месяцами не появляться. Эта работа  позволяла безбедно существовать, к тому же очень повезло с тем, что постепенно там сложилась очень приличная компания художников, среди которых был Саша Гуревич, успешно и сейчас работающий, Володя Духовлинов и я. Вот мы втроем очутились в этом помещении. Правда, там был один недостаток: мы были изолированы от того, что происходило в Петербурге, и не были вовлечены в тот процесс. Тем не менее мы с Сашей Гуревичем стали участниками первой выставки в ДК «Невский», которая  делалась представителями того, что теперь называется газаневской культурой.
Какое-то время я не занимался живописью, где-то в году 77-м меня свела судьба с литовскими графиками. От них я заразился этой болезнью, которой болен до сих пор, — станковой графикой. Нужно сказать, что в то время во всей Прибалтике, в Литве и Эстонии было позволено немного больше. Поэтому там работала плеяда очень талантливых графиков-станковистов. Я как-то с ними сошелся и получил тогда самые элементарные сведения об этом деле.

А к ТЭИИ как примкнули?
Сначала был членом ТЭВ — Товарищества экспериментальных выставок; это то маленькое художническое объединение, которое возникло после проведения выставок в ДК им. Газа и в ДК «Невский». Но потом оно распалось, потому что то было время, когда художников высылали за границу или изолировали друг от друга и даже покушались на их жизнь, что иногда кончалось и трагическим исходом; загадочные и странные истории тогда происходили с художниками. После этого мы благополучно сидели в Тосно, никто нас тогда не трогал. А после началось движение в Петербурге, еще не по организации Товарищества, а по созданию первой выставки на Бронницкой. Это была выставка, которая явилась толчком для объединения разных художников, в результате чего и появилось в дальнейшем ТЭИИ. Таким образом установились эти связи.

А на «Пушкинской» как оказались?
Довольно любопытным образом. В силу целого ряда личных обстоятельств, я оказался в положении бомжа. Был такой художник Ян Крыжицкий, надеюсь, и сейчас жив. Он приезжий, если не ошибаюсь, из Перми. Их тогда был целый круг земляков: Шевчук, Крижицкий и другие. Приехал он в Петербург, жить негде, каким-то образом, уже не помню точно, как, он устроился в один из первых тогда расселявшихся домов на углу набережной реки Фонтанки и улицы Ломоносова. Однажды в 88 году иду я по Невскому проспекту после ночевки чуть ли не на вокзале, встречаю подругу Яна, она тогда была оценщицей в «Лавке художника» на Невском. Она мне и говорит: «Слушай, тебе нужна мастерская?» «Конечно», — говорю. «Вот тебе адрес — Пушкинская, 10, там учреждение «Охрана», дом расселяют под капитальный ремонт, и они согласны там временно давать художникам пристанище». Из этого дома почти все выехали, но несколько семей еще жили. Огромная площадь — занимай, сколько хочешь. Я пришел туда, и там очень милые люди, которые мне: «Пожалуйста, забирай». По той же лестнице, где и сейчас мастерская, только ниже этажом, они мне нашли трехкомнатную великолепную квартиру. Одну ночь я с удовольствием переспал на полу, на следующий день отправился на Марата в комиссионный мебельный магазин. Вот так я и получил мастерскую и жилплощадь.
У нас с Сашей Гуревичем был станок, до этого он стоял у Коли Цветкова в подвале на Миллионной улице. Мы перевезли этот станок на «Пушкинскую» и началась лафа. Следующий, кто туда въехал, был, по-моему… ниже этажом от меня по этой же лестнице жил. У Яна возникли какие-то неприятности в том доме на Фонтанке, там стены уже начали рушиться, и он, кажется, третьим, переехал сюда. У нас работали лифты, телефоны, электричество, все, что нужно было (смеется). Потом у Лены не было мастерской, она тоже въехала (в пятикомнатную квартиру). Постепенно по городу пошел слух, и стали заселяться художники, музыканты, театры. Боря Понизовский въехал, по нашей лестнице жил. По тем лестницам — Гуров, один из первых был, кто там заселился; напротив слева — «ДДТ», Борис Гребенщиков и другие. Помимо художников, в дом заселялись различные кооперативы, медицинский кооператив появился, телевизионщики. В общем, кто-то навострил уши, понял, что дом можно захватить в свои руки. Слава Богу, что депутатом горсовета в то время был Юрий Рыбаков, наш товарищ, художник, член ТЭИИ, очень энергичный и правильный человек, правозащитник.  Уж не знаю, каким трудом, но, наверно, не просто, тем не менее, ему удалось получить разрешение у Собчака забрать художникам этот дом. Благодаря его возможностям и при содействии других людей Пушкинская, 10 превратилась в то, что есть сейчас. Стали более не менее спокойно жить. Был разработан проект реставрации всего здания, как я знаю, но он оказался слишком дорогим, поэтому, как я понимаю, было заключено соглашение с определенной строительной организацией, в соответствии с которым дом ремонтировался, но большая часть переходила этой строительной организации, а меньшая оставалась у художников. Это был тяжелый период для «Пушкинской».

А Вы участвовали в создании арт-центра?
Нет. Не участвовали. Нам дали какую-то из квартир, куда мы свалили наши вещи, потому что шел ремонт; мы просто сидели и ждали, когда он закончится и нам что-нибудь отвалится.

Где Вам комфортнее работалось, на старой «Пушкинской» или уже в новой, после ремонта?
В новом месте у меня, к сожалению, слишком маленькое помещение, всего 18 метров, где стоит громадный печатный станок, запас бумаги. Для меня это проблема, мне трудно там работать. Но грех жаловаться, могло и этого всего не быть.

После «Пушкинской» уже никуда не уезжали?
Нет, нет.

Как Вы вспоминаете тот начальный период жизни на «Пушкинской»?
Хорошо. Это было интересно. Во дворах устраивали перформансы, много людей. Но это то, что называется перестройкой, — свободы появились, что-то можно делать. У многих иностранцев в связи с тем, что упал Занавес, возник необыкновенный интерес, в том числе и к художникам.

У Вас в связи с этим какой-то период в творчестве начался?
Конечно. Стали выставляться в Америке, Европе.

Вы в это время где-то подрабатывали или только творчество Вас кормило?
Нет, но я, собственно, других работ и не знаю. Так или иначе я зарабатывал творчеством. У меня не было опыта работы инженером или кочегаром, как у многих.

В Вашем творчестве отражались процессы, происходящие тогда в обществе?
Нет, в содержательном плане не отражались, конечно. Нет. Может быть, поскольку появилась мастерская, появилась возможность более интенсивно работать.

Над чем Вы тогда экспериментировали?
Станковая графика — это постоянный эксперимент, над материалами наверно. Графика — это наркомания, в которую влипаешь, все больше, больше, с ней постоянно ходишь в голове: это можно сделать так, это иначе.
Были еще какие-либо личности, повлиявшие на Вас, кроме Рихарда, в самом начале Вашего пути?
Рихард, да. Затем вильнюсские художники — графики, потому что я полностью переменил род деятельности: от живописи перешел к графике. Все. Наверно, потом уже поздно было как-то влиять. Конечно, это все интересно было: посещать Музей современного искусства в Нью-Йорке, такой шок испытываешь, когда зная только репродукцию, потом видишь это в оригинале. Но это уже не влияние, это включение в культуру.

Какие интересные случаи помните, происходившие на «Пушкинской»?
Много интересного происходило,:горячей воды не было, газа не было, его сразу отключили, когда дом расселили; печки были, некоторые камины топили. Какие-то фильмы снимали. Масса было всего. С Олегом Григорьевым многое происходило. Во дворе интересные перформансы были. Адосинский со своим театром «Дерево» начинал; с обнаженными, в белой краске людьми во втором дворе что-то устраивали с подъемами  различными. Понизорский тоже что-то делал.

Вы можете оценить культурную значимость арт-центра «П-10»?
Я бываю в мастерской и вижу, что там много народу. Интерес вызывает, значит, что-то это значит для определенной части и молодых людей, действительно что-то значит. Можно говорить при общении, как я отношусь к хорошему, плохому, к каким-то течениям. Но это другой вопрос. Факт, что туда люди ходят и довольно много, значит, что-то в этом есть, значит, это культурный центр.

В контексте современного искусства как Вы можете оценить значение «П-10»?
Очень сложно говорить о современном искусстве, оно сейчас настолько несобранно, настолько вступило в полосу торговых отношений… Москва, которая как пузырь раздулась, не понятно из чего. Так и здесь. Нам, современникам, очень тяжело об этом говорить и это оценивать, потому что нет адекватной реакции на то, что происходит. Вот в чем дело.

В какие-то сообщества Вы входили?
Ни в какие. Зачем? Мне как-то даже странно, что некоторые активные участники Товарищества вдруг ринулись в Союз художников. Какой смысл? Я расцениваю это как некий конформизм, как некое предательство. Начинали с сотрясания этого Союза, а как только изменилась ситуация, появилась возможность войти в него, и побежали. Я не одобряю, хотя это дело каждого.

Вы хорошо знакомы с различными сообществами. Видите разницу между ними?
Деятельность, по-моему, у всех сообществ, в том числе и у «П-10», вялотекущая. Все как-то смешалось, есть масса друзей, которые и в Союзе состоят, нормальные художники по нынешним временам. Время другое. Раньше было активнее, что касается Товарищества — особенно. Но это был период борьбы, сейчас бороться не за что, каждый борется за свой кусок хлеба.

После перестройки появился огромный интерес к русскому искусству, а сейчас, как Вы считаете, он существует?
Конечно, у молодых людей; он такой спонтанный, это не только интерес  к искусству, это к миру, в общем-то. В некоторых остается, в некоторых пропадает, кто-то чем-то начинает заниматься, кто-то забывает о том, что когда-то это было интересно.

Что касается Вашего творчества, над чем сейчас работаете?
Сложный вопрос. Тяжело работаю. Это сложный вопрос для художника вообще. Я стараюсь держать себя в форме, участвую в выставках. Работа, она идет постоянно, графика — это наркомания, она тебя не оставляет, независимо, делаешь ты руками или прокручиваешь в голове. Она не останавливается.

У Вас в данный период  пауза в творчестве?
Паузы у художника быть не может. Пауза как часть осмысления. Работа состоит из паузы и деятельности. Вдох — выдох.

Сейчас начало года, готовитесь к какой-либо выставке?
Да нет. Пригласят, выставимся.

Как Вы относитесь к молодому поколению, видите какое-то движение в перспективе?
Я, может быть, очень мало знаю, но, с другой стороны, — беспокоит, что не появляется новых имен. Где они, я не знаю. Сложилась какая-то обойма, мы ей апеллируем,  в основном одни и те же люди. А где эти молодые ребята, кто-то отучился, кто-то что-то еще.

Никогда не преподавали?
Нет, абсолютно.

Учеников нет?
Вызывало определенный интерес у кого-то то, что я делаю, как я понимаю, по отзывам. Существуют у меня какие-то тенденции, которые другие подхватывают. Это есть.

Как думаете, актуально сейчас то, что Вы делаете?
Не знаю. Ко мне уже привыкли, ничего нового не открываю. Наверно, кому-то интересно.

Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Что значит? Люди, с которыми проработали столько лет вместе. Это все. Это часть жизни.

Вы никогда не думали эмигрировать?
Нет. Не возникало желания. Возможность была, подкидывали вызов в Израиль. Я здесь родился. Живу в Петербурге и себе не представляю другого. Хотя поездить удалось много — в Германию, в Америку, — друзей достаточно.

Бытовые проблемы не омрачали?
Я думаю, там не меньше, а может быть, и больше.

На Западе больше поддерживают художников, нежели у нас. Как Вы к этому относитесь?
Там далеко не всех поддерживают. А здесь, мне кажется, было бы важно снять с «Пушкинской» бремя коммунальных услуг, момент очень важный. По-моему, если бы власти на это пошли, «Пушкинская» могла бы спокойно это принять как привилегию. Не более того. Потому что действительно душит. На «Пушкинской» мало богатых ребят, и эти взносы, которые мы платим, они все время растут.

А за участие в выставках приходится платить в Европе, в Америке?
Нет. Мы соглашаемся только на участие в тех выставках, где к нам есть интерес и люди приглашают, оплачивая проезд и проживание. Иначе смысла нет. Потому что появляется коммерция. Мы также отказываемся от проплаченных статей, иначе и не заметишь, как перестанешь понимать: ты себе имя создаешь или тобой кто-то интересуется.

А что касается техники: что-то думаете менять?
Тут есть некоторые  проблемы личного порядка, иногда выработанные приемы становятся рутиной. Нужно приложить какие-то усилия для того, чтобы сломать, найти какой-то новый ход. А чем дальше, тем сложнее. Вот задача — сделать немножко не так, как делал раньше.

Есть интерес к каким-то определенным предметам, например, во многих работах присутствуют алюминиевые банки?
Камни. У меня коллекция петербургских мостовых. То, что закрывают асфальтом, подбираю и храню. Карты, старые вещи, книги.

О персональной выставке думаете?
Да вот надо сделать. Сейчас книжечка выйдет. Альбом небольшой по моим итогам (смеется). Тогда и выставку сделаю.

А в групповых выставках принимать участие собираетесь?
Да все время что-то происходит. В Доме Державина была групповая выставка.

Среди Ваших покупателей кто: иностранцы, русские?
Сейчас начали понемногу местные. Единственное, сложности с графикой, потому что любителей графики меньше, чем любителей живописи.

На этом, пожалуй, и завершим. Спасибо огромное за столь подробную беседу.