Интервью брала Катя Лаптева.

Юлий Андреевич, как началась Ваша творческая жизнь?
Моя творческая жизнь началась, когда я учился в шестом классе, точнее делал вид, что учился, потому что я учился очень плохо — предпочитал лазить по крышам и хулиганить. Моя мама очень этим озаботилась, решила, что надо меня спасать. Она купила набор детских ученических масляных красок, позвала меня, села и при мне написала маленький пейзаж. (У нас в семье вообще все рисовали, и она немножечко умела это делать.) Я на это дело посмотрел, мне понравилось, я решил попробовать. Вот так началась моя творческая жизнь. После этого я немножко занимался в рисовальном кружке. Потом отец решил меня устроить в художественную школу при Академии художеств, там как раз был прием. Там сидел профессор, который рассматривал все детские работы и говорил: «Этого возьмем, этого не возьмем». А пока все это происходило, он еще попутно разговаривал с родителями, а я бродил вокруг и услышал, как этот профессор, а у профессора была замечательная фамилия — Козел, а может быть, даже просто Козёл, — говорит какому-то родителю: «Знаете, ведь это же такая тяжелая работа — ведь этих детей надо же сначала обломать, а потом научить». Я подошел к отцу и сказал: «Я не буду здесь учиться, пойдем отсюда». Мы ушли. После этого я продолжал дальше свои самодеятельные художества, пока не подозревая поначалу, что существует какое-то там левое искусство. Я просто копировал какие-то картинки, ходил на этюды, пленэры, пытался рисовать гипсы, натюрморты. Потом я попал в художественную школу при Серовском училище, отучился там 4 года, закончил ее. После я поступил в Художественно-педагогическое училище, я уже был большим — мне было целых 17 лет. Но мне как-то там не очень понравилось, я оттуда убег. Вместо этого поступил я в Художественно-ремесленное училище и даже его закончил по специальности «Краснодеревщик, резчик по дереву». После училища я попал работать реставратором в Русский музей. Там проработал какое-то время. Ну а потом «попала вожжа под хвост» и я решил, что я свободный художник. Я оттуда ушел и начал заниматься всякими художествами, работая как попало и где попало, лишь бы только на кусок хлеба, что называется, заработать, что, в общем, не всегда удавалось.

Была ли у Вас своя мастерская до Пушкинской, 10?
Нет. У меня был маленький подвальчик на Лиговском проспектe не больше года. Отсутствие своих мастерских было проблемой всех левых художников. Начиная с 70-х годов мы боролись за право собственных выставок, и к концу 80-х годов в этом мы преуспели. Советская власть была категорически не согласна с тем, что нас все-таки нужно считать художниками и давать ту же самую социальную защиту, как и членам Союза художников. А члены СХ имели право больше не работать нигде, кроме как в своей творческой мастерской; имели эти творческие мастерские, за которые они платили гроши; имели возможность выставлять свои работы на официальных выставках. А в свою очередь СХ и Художественный фонд были обязаны покупать работы художников и таким образом их содержать. Официальные художники имели более-менее сносный заработок, социальную защиту, свою поликлинику, никто не мог их обвинить в тунеядстве. Ведь раньше, если я уволился с работы и в течение двух месяцев никуда не устроился, значит, я получаю обвинение в тунеядстве и предупреждение. Если я все-таки не устроился на работу, то меня могут выслать из города, а говорить милиции о том, что я  художник, я пишу картины и на это живу и это тоже труд, было бесполезно. Поэтому все мы были обязаны так или иначе трудиться где-то. Значит, заниматься живописью, графикой или скульптурой можно было только в свободное от работы время. А хуже всего то, что негде было работать — надо было у жены или у родителей выкраивать уголок, там ставить работы и рисовать или нелегально находить где-нибудь чердак или подвал, как у меня, договариваться с дворником и иметь перспективу в любой момент быть выгнанным на улицу. Поэтому мы все мечтали о том, что когда-нибудь наконец у каждого из нас будет мастерская и мы будем чувствовать себя полноценными художниками, которые добились путем жертв и лишений не только возможности иногда выставлять свои работы, но и еще имеют право заниматься этим как профессиональным трудом. Но это оказалось возможным только начиная с конца 90-х годов, вот в это самое время мы как раз этот дом и заприметили.

Не могли бы Вы поподробнее рассказать о создании «П-10»? Существует легенда, что в этом Вам помог Александр Сергеевич Пушкин, он указал вам на этот дом, когда вы с Ковальским С. В. находились рядом с его памятником.
Да. Поэтому у нас и стоит бюст Александра Сергеевича — он наш покровитель. Как сказал, так мы и сделали. Он говорит: «Берите дом» — вот мы и взяли (стоит дом пустой, ну что такое!). Заняли сначала одну квартиру, потом другую, потом третью, потом пятую, потом восемнадцатую, потом 49-ю. В результате получился огромнейший Ноев ковчег. Площадь дома составляла тогда 13 500 кв. м, которые были заселены ужасными художниками, музыкантами, поэтами, фотографами, мимами…

То есть к вам приходили все, у кого была в этом необходимость?
Да. Было некое инициативное ядро, которое занималось организацией этого дела. Мы с Сергеем Ковальским и с Женей Орловым были костяком, и каждый человек — пока еще хватало места, — в котором мы видели какой-то творческий потенциал, мог найти здесь себе уголок.

Наверно, это было большим событием для творческих людей того времени?
Да. Но инициатива такого сквота была не единственной. Все они, кроме нашей, кончились, увы, плохо — отовсюду всех выгнали. А нас выгнать не удалось, потому что, во-первых, за нас был Александр Сергеевич, во-вторых, мы были сами очень упрямые. Нам отключали тепло и воду, мы сидели тут в холодрыге, на нас наезжали бандиты, наезжали чиновники и милиция, а мы говорим: «Не уйдем!» Помогло еще то, что в 90-м году я стал депутатом Ленинградского городского совета.

Что Вас сподвигло на этот шаг?
Дело в том, что я вообще по природе своей являюсь правозащитником, кроме того еще и диссидент и отсидент: еще в 70-е годы занимался всякими диссидентскими безобразиями, за что сидел в тюрьме 6 лет, в частности, за то, что мы организовали самое первое товарищество, — это был еще 74 год. Тогда нам удалось провести две большие выставки андеграунда, после чего эти выставки были запрещены. А когда мы стали протестовать против этого, когда целый ряд питерских художников получили достаточно большую известность и появились иностранцы, которые стали приезжать покупать их работы, то советская власть очень на нас рассердилась; в первую очередь рассердился Комитет государственной безопасности, они стали на нас строить всякие козни. В конечном счете, погиб один художник, Женя Рухин, у которого была мастерская и которому эту мастерскую подожгли. Это совпало с запретом нашей выставки. И тогда мы решили в знак протеста  против смерти Жени и против запрета выставок провести уличную выставку около стен Петропавловской крепости. Мы известили власти об этом, чтобы они не обвинили нас в незаконном сборище. Но они постарались сделать так, чтобы мы туда просто не попали: половину художников по дороге задержали, кого-то арестовали дома. Мы объявляли голодовки, всячески протестовали, а потом мы с моим товарищем, художником Олегом Волковым, пошли ночью к Петропавловской крепости и на Государевом бастионе оставили большую-большую надпись: «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков». Вот за эти художества плюс еще за всякие другие — запрещенная литература, которую мы изготавливали, и т. д. — я тогда в тюрьму и попал.
А в 89–90 годах я уже активно участвовал в перестроечных делах, был членом партии «Демократический союз» — это первая политическая организация, которая  публично заявила, что мы против советской власти, за изменение государственного строя. Мы всячески по этому поводу будили и призывали народ к освобождению. Я увидел, что недостаточно просто махать флагом, надо еще и страну спасать, потому что она действительно была на гране катастрофы. Поэтому стал избираться, баллотироваться, стал депутатом Ленинградского совета, стал председателем первой в истории России комиссии по правам человека. Став депутатом, этот дом, который был нами захвачен, понятное дело, стал защищать. Восемь лет продолжалась осада дома всеми, кто на него глаз положил, — до тех пор, пока нам не удалось получить официальный статус. Холод, голод… И Новый год тут встречали: колотун, а мы во дворе костер разожгли, елку поставили. Пришли ребята-музыканты с духовыми инструментами. Мы грелись у костра, как в блокаду или как в гражданскую войну. Баррикады строили от ОМОНа.
А потом, в конечном счете, нашим городским властям надоело. Они сказали: «Ладно, оставайтесь. Но только имейте в виду: весь дом мы вам не отдадим. Если вы найдете какую-нибудь строительную компанию, которая захочет взять этот дом, отремонтировать его, а мы скажем этой компании, что за то, что они получат часть дома, они обязаны вторую часть отремонтировать под культурный центр, то тогда вы останетесь в этом культурном центре». Мы нашли строительную компанию. Она провела капитальный ремонт. Сделали нашу часть по тому проекту, который мы им предложили. Но мы не являемся собственниками этой части дома, мы являемся пользователями — эта часть дома принадлежит городу. А нам выдали право на пользование этой частью дома сроком на 49 лет, из которых 19 уже прошло.
Когда мы этот дом захватили, а потом стали думать, что же здесь будет, и стали искать архитекторов, которые помогли бы нам нарисовать какой-нибудь проект, эти архитекторы подняли архивы и нашли чертежи. Когда я стал чертежи рассматривать, то нашел подпись своего прадедушки, который, оказывается, этот дом построил. Так что Александр Сергеевич знал, куда показывать.

Какие интересные случаи или истории происходили с Вами на Пушкинской, 10?
Вся наша жизнь сплошное приключение. Но я на самом деле был сильно занят другим: после депутатства в Ленсовете я стал депутатом Государственной думы 1, 2 и 3-го созывов. И вот только четыре года, как я освободился. До этого я приезжал сюда, конечно, но почти все время проводил в Москве. Поэтому у меня и работ сейчас мало: мне надо было защищать права человека.

Как Вы оцениваете культурную и общественную значимость деятельности арт-центра?
Трудно переоценить, ибо это единственный сегодня в России свободный культурный центр, которым управляют творческие люди, который живет на условиях самоуправления, самофинансирования и который по сути дела несет на себе всю нагрузку той работы, которая здесь ведется. Все остальные музеи, московские культурные центры финансируются государством, мы же живем сами по себе. И вот этот опыт самодеятельного жития очень важен. Кроме того, непрерывно идущие художественные выставки, концерты, перформансы — это живая жизнь. Мы входим в европейскую ассоциацию таких культурных центров «Transeuropehause», поддерживаем отношения с этими центрами, обмениваемся выставками, художниками. Так что «П-10» имеет не только внутрироссийское значение, но и международное.

Есть ли, по Вашему мнению, сейчас принципиальная разница между деятельностью разных творческих союзов?
Сейчас с Союзом художников разница почти стерлась: он превратился в такую же общественную организацию, как и мы. Хотя у них мастерских по городу больше, чем все, что мы имеем тут.

В каком жанре Вы больше всего любите работать?
В своем творчестве я перепробовал все: я в свое время занимался и абстрактной живописью,  и сюрреализмом, разными формалистическими вещами, и какими-то другими поисками. Потом был большой перерыв. А сейчас я для себя пришел к реализму, которым иногда и занимаюсь. Работаю с компьютерной графикой, по всякому экспериментирую.

Что значит для Вас Пушкинская, 10?
Все. Все на букву «Ф».

Кого из художников Запада и России Вы считаете наиболее значимыми?
Значимо само по себе искусство как таковое, в его живом развитии. Нельзя ответить на вопрос: «Кто важнее: Рембрандт или Пикассо?»

В чем заключена символическая традиция Вашего творчества?
Символическая традиция моего творчества ни в чем не заключена, потому что нет никакой символической традиции, есть просто творчество. Пишу и пишу. Знаете, как калмык, который едет и что видит, то поет. Что мне на душу пришло, то и рисую.

Скажите несколько слов о выставке «Осторожно, нацизм!», которую Вы организовывали.
Мы сейчас делаем третью такую выставку. Есть такой международный проект, который я придумал. Он называется «Nota Bene!» («Обратите внимание!»). Мы решили, что предложим карикатуристам и плакатистам разных стран участвовать в этом проекте под разными девизами. Первый девиз был «Осторожно, нацизм!», потом — «Осторожно, Фемида!», а сейчас — «Осторожно, коррупция!». Комиссия отбирает работы, потом среди них отбирает премиальные. Мы награждаем этих художников, потом рассылаем им каталоги.